и подумал, что хорошо, когда среди друзей есть маги и артефакторы. Эрик вычистит память незадачливому шантажисту и по ментальной цепочке проделает то же самое с выпивохами, которые с чего-то решили, что смогут потребовать с меня больше, чем я уже заплатил. Глория ничего не узнает. Никогда. * * * Глория Я пришла домой в одиннадцать и, заварив кофе, села за стол, на котором расположилось мое личное изобретение. Никто и никогда не догадался бы, что это артефакт. Просто серебряное блюдо, на котором лежит румяное яблоко, но стоит до него дотронуться, как яблоко начинает бегать по блюду и входит в контакт с таким яблоком на другом блюде. И тогда я вижу гостиную родительского дома, отца и маму, младших братьев, а они видят меня, и мы можем разговаривать. Конечно, это был прорыв в артефакторике. Я хотела запатентовать этот артефакт: получила бы такие деньги, что могла бы всю жизнь не работать. Но потом меня завалили на экзамене, и о патенте пришлось забыть: их выдают только академикам и сотрудникам кафедр, а не самозанятым артефакторам. Так что серебряных блюд было всего два: у меня и у моих родителей. Отпив кофе, я запустила яблоко по блюду. Вскоре серебро окутало туманом, а потом он развеялся, и я увидела гостиную и отца, сидевшего на диване с газетой. – Привет, пап! – окликнула я. Отец заулыбался, отложил газету и подошел к стене, на которой было повешено блюдо. Я вдруг подумала, что страшно соскучилась по семье. По маме и отцу, по прадедушке Конраду, по Конраду-младшему и по близнецам Магде и Маркусу. Что бы ни случилось, у меня была моя семья, и это придавало мне сил. – Глория! Привет! – Он дотронулся до зеркала, словно хотел погладить меня по голове. – Как хорошо, что ты вышла на связь! Как дела? – Хорошо, – ответила я. – Все хорошо. Пап, слушай… Я хотела с тобой поговорить. – Конечно, дочка. – Отец улыбнулся, но, кажется, встревожился. – Что случилось? Я замялась, не зная, как начать: иногда у меня просто пропадали все слова, когда доходило до дела. – Пап, ты помнишь, как полюбил маму? Отец рассмеялся с облегчением: видимо, он успел за меня испугаться и теперь был счастлив, что ничего плохого не случилось. – Конечно. Вы с ней тогда пришли к моей гостинице: твоя мама решила устроиться поварихой. А я смотрел на нее и не мог оторвать глаз, – ответил он, и в его голосе появилась мягкая мечтательность. – Потом она приготовила мне яичницу на пробу, я ее съел и пропал. Вот так все и началось. А помнишь, ты подошла ко мне и попросила цветную бумагу и карандаши? Хотела