заказ. Он собирался сражаться. Он шел, чтобы сделать то, чему посвятил жизнь. И я не могла оставить его одного. Просто не могла, вот и все. Девушки визжали, захлебываясь своим ужасом. Вот одна из них споткнулась, упала, и по ней едва не пробежали товарки. Кто-то из мужчин помог ей подняться и поволок с собой. А я бросилась обратно, прорываясь сквозь ревущих от ужаса людей, и закричала: – Энцо! Саброра даже не обернулся. Дернул головой, словно расслышал мой голос в общей суматохе и остался недоволен. Тьма клубилась, наваливалась на берег, сминая все на своем пути. Полетели в стороны скамейки, рассыпаясь обломками и щепой, вскипели волны, расшвыривая вываренных золотых рыбок – в их мутных глазах плескалась смерть. От тьмы веяло таким безысходным ужасом, что хотелось сесть, закрыть голову руками и заскулить. То, что вышло к нам, было не просто гибелью со дна моря – оно стирало жизнь, как ластик стирает неверный набросок. Это был даже не страх – я смотрела на тот бесконечный ужас, за которым открывается смерть. И она потопчется на берегу, а потом двинется дальше, в город. Я представила изуродованные улицы, дома с выбитыми стеклами и сорванными ставнями, сломанные деревья, вырванную дверь «Белой цапли» и изувеченных мертвецов повсюду, и поняла, что не уйду. Ведьма, которая подняла «парус» в Ханибруке, сейчас бы пела и плясала, но я была не из таких ведьм. – Энцо… – уже не крикнула, а выдохнула я. Саброра плавно повел рукой в воздухе, пробуждая знакомый «гексенхаммер», и я испуганно подумала: маловато будет. Ой маловато. У ведьм, которые попадали в засады с большим количеством инквизиторов, было особое заклинание, оно называлось «освободителем» и могло разметать по клочку всех, кто отважился бы встать на пути. Однажды, еще в детстве, я его испробовала – тогда наш деревенский сарай разобрало по бревнышку, а разбежавшиеся куры потеряли все перья. Ох и досталось же мне тогда… «Гексенхаммер» в руке Саброры наливался огнем, и в его свете я наконец-то во всей красе увидела то, что вышло из моря. Тьма свивалась в десятки щупалец и перепончатые крылья, тьма дымилась, и из нее проступали сотни распахнутых мертвых глаз, тьма простирала руки к берегу, не зная ни пощады, ни жалости. Кто-то заскулил от ужаса – и я вдруг поняла, что это я сама скулю. Вспомнился тот огонь, который когда-то в детстве наполнял мои руки. Вспомнилось, как он тек, наполняя собой каждый сосуд и согревая, но не обжигая, и как потом вырвался. Это было освобождение от всех страхов и исцеление души. Это