которых волной жизни прибило друг к другу. Мы были людьми, которые делали общее дело, для того чтобы другие люди не были подопытными кроликами в чужих руках. Вот и все. Энцо кивнул. – Да. Завтра. Если выедем с утра, то к обеду уже будем в «Убежище». – Отлично, – выдохнула я. – Раз так, то незачем тратить время даром. Гвидо, я покажу вам, как готовить черничные кексы, их очень хорошо берут. Ананасный торт с шоколадом – в общем-то несложно, но его все обожают. Потом кексы со страстоягодником и дыней, шоколадный мусс с питахайей и еще чизкейки… Ох, нам тут работы на всю ночь. Марун привозит фрукты каждый вечер, завтра Лука вас познакомит. Гвидо понимающе улыбнулся и едва заметно кивнул. – Я знаю Маруна, – ответил он. – Еще с тех пор, когда он был худой, как спичка. Он все время удивляется тому, как это голем прожил столько лет. Я улыбнулась и сказала: – Кажется, я знаю, как это случилось. Просто у этого голема очень доброе сердце. Гвидо прикрыл глаза. Было видно, что мои слова порадовали его. – Не только доброе сердце, но и опытные руки, – произнес он. – Идемте на кухню, найдем им применение. * * * Утром мы выехали из Марнахена. Когда мы с Энцо заняли маленькое купе и поезд неторопливо покатил от вокзала, я почувствовала, как в животе шевельнулось что-то ледяное. Энцо понял, что у меня на душе, в его взгляде было искреннее сочувствие и понимание. – Все хотела спросить у тебя: почему ты тогда поднялся на балкон? – сказала я и уточнила: – Когда на меня выпустили свиней в Ханибруке. Энцо едва заметно улыбнулся краем рта. – Я думал, она придет посмотреть на твою казнь, – ответил он. – Пытался вычислить ее, с высоты это сделать намного проще. Рядом с нами стояла небольшая плетеная корзинка для пикника, Гвидо сложил туда черничные кексы нам в дорогу. Он очень старался, запоминал каждое мое слово и движение, а потом, уже на рассвете, когда мы закончили стряпать, произнес: – Песок и глина помнят все, госпожа Эрна. Можете спокойно ехать в это «Убежище», будь оно проклято, я здесь справлюсь. – Почему вы проклинаете это место? – спросила я. Гвидо поправил бумажную салфетку, которой была прикрыта гора кексов, и ответил: – Потому что господин Саброра потерял там и сына, и самого себя. Я молчал, не хотел, чтобы он меня расколол, но молчать было больно. Он помедлил и добавил так, словно боялся, что я как-то неправильно его пойму и рассержусь: – Сейчас господин Энцо изменился, и я этому рад. Это потому, что вы с ним, и я очень хотел бы, – он вновь сделал паузу, – чтобы и дальше