другой, третий — пока он не остановился на той самой поляне, где я когда-то пела свои песни.Я слезла с его спины, встала босиком на прохладную траву и запела. Негромко, уже не в полный голос — горло саднило от смеха и ночного воздуха. Я пела ту самую песню. Про степь, про волю, про любовь, которая приходит незваной. Медведь сидел передо мной и слушал, склонив голову набок. Луна стояла прямо над нами, огромная, круглая, и весь сад был залит её светом. Когда я допела, он встряхнулся, шагнул в тень деревьев — и через мгновение из тени вышел человек. Ульрих. В рубахе, босиком, с растрёпанными волосами и усами, которые всё ещё топорщились. Он подошёл ко мне, остановился в шаге. А потом обнял. Крепко. Так, что я почувствовала, как бьётся его сердце — сильно, мощно, часто. — Я не отпущу тебя, — сказал он тихо. — Ты понимаешь? Не отпущу. Ты — моя пара. Я это понял. Может, не сразу. Может, слишком долго упирался. Но теперь всё. Ты моя. И я тебя никуда не отпущу. Я стояла в его объятиях, прижимаясь щекой к его груди, и чувствовала, как внутри разливается тепло. Не жар горна, не огонь магии — а простое, человеческое, бабье тепло. То самое, которое я не чувствовала с тех пор, как умер Степан. Я подняла голову, посмотрела на луну, на звёзды, на его усы, серебрящиеся в лунном свете, и сказала: — Хорошо. Не отпускай. Луна была большая. Очень большая. Сад был тих и прекрасен. А мы стояли вдвоём на поляне — огромный медведь-оборотень и зелёная орчанка с клыками, — и всё было так, как должно быть. И всё только начиналось.