— Спасибо. Я учту.

Филипп открыл дверь.

— Отдыхайте. Завтра утром мы начнем полноценное наблюдение за Ксенией. Я организую все необходимое.

Апартаменты встретили меня тишиной и прохладой. Я прошел к окну, посмотрел на парк. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в нежные розовые и золотые тона.

Десять миллионов. Поддержка Императора. И долг, который мне еще предстоит отдавать.

— Знаешь, двуногий, — Фырк устроился на подоконнике, глядя на закат. — А ты молодец. Я думал, ты клюнешь на должность. Триста тысяч в месяц — это же…

— Это золотая клетка, — я устало опустился в кресло. — Красивая, комфортная, но все равно клетка. А в Муроме…

А там, в Муроме, настоящая жизнь. Грязная, трудная, несправедливая. Но живая. Там Вероника. Моя команда. Моя больница. Моя жизнь. И я нужен там. А не здесь, в этом стерильном, вызолоченном мавзолее.

Следующие трое суток слились в один бесконечный, напряженный марафон.

Первые сутки. Битва с отеком.

Каждые два часа — обход. Проверка Сонаром. Мозговая ткань светилась ровным, здоровым светом. Зона криоабляции выглядела стабильной, без признаков воспаления. Но на двенадцатом часу я заметил то, чего боялся больше всего. Начинающийся отек. Минимальный, на грани погрешности, но тенденция была очевидной и настораживала.

Вот он, враг. Тихий, невидимый, подкрадывающийся изнутри. Мы убрали опухоль, но оставили после себя поле боя. И теперь организм реагирует на разрушения единственным известным ему способом — воспалением и отеком. Классика. Теперь главное — не дать ему утопить мозг в собственной жидкости.

— Маннитол, двести миллилитров, внутривенно капельно, — я диктовал указания дежурной медсестре. — И дексаметазон, восемь миллиграммов. Через шесть часов повторить.

Осмотические диуретики и кортикостероиды — классика жанра в борьбе с отеком мозга. Работает в девяноста процентах случаев.

Ксения спала. Глубокий, медикаментозный, восстанавливающий сон. Ее лицо во сне разгладилось, стало почти детским, безмятежным. Четырнадцать лет. Вся жизнь впереди. Если мы не облажаемся в эти критические часы.

Вторые сутки. Борьба с температурой.

К утру отек начал спадать. Я выдохнул. Но тут же появилась другая проблема. Температура. Тридцать семь и восемь. Для обычного человека — ерунда. Для пациента после массивной нейрохирургии — тревожный, зловещий знак.

— Инфекция? — Неволин, который, кажется, вообще не уходил из клиники, нахмурился, изучая свежие анализы. — Лейкоциты в норме, С-реактивный белок не повышен…

— Центральная гипертермия, — я покачал головой. — Реакция гипоталамуса на вмешательство. Зонд прошел слишком близко.