— Исключили… — он горько усмехнулся. — Знаете, я уже чувствую себя ребусом, из которого вы по очереди вычеркиваете неправильные буквы. А правильного слова все нет и нет.

— Значит, будем искать дальше, — сказал я твердо. — Расскажите мне о себе. Не о болезни. О жизни. Какой она была до того, как все это началось?

Он посмотрел на меня с удивлением. Обычно лекари спрашивали про симптомы, про боли, про то, что и когда он ел. Про жизнь его еще никто не спрашивал.

— Жизнь… — он надолго задумался, глядя в окно. — Обычная жизнь пенсионера. Интеллигента на пенсии, как я люблю шутить. Я ведь всю жизнь преподавал историю. Книги, архивы, студенты…

Он говорил медленно, с паузами, но в его голосе появилась теплая нотка. Он рассказывал про свои увлечения. Про то, как любил играть в шахматы с соседом, старым отставным военным. Про то, как каждое утро, пока были силы, гулял в парке, кормил белок.

— А еще у меня кошка, Мурка, — он улыбнулся. — Черная, очень добрая. Сейчас у дочери живет, пока я тут… отдыхаю. Очень по ней скучаю. Ну и аквариум, конечно. Моя тихая радость. Маленькие, молчаливые друзья.

— Кошка и рыбки в одном доме? — усмехнулся я. — Она не пытается их поймать?

— Что вы! — он даже немного оживился. — Мурка к аквариуму даже не подходит. Она его боится, кажется. А рыбки… они успокаивают. Смотришь на них, и все проблемы уходят.

Я внимательно слушал, запоминая каждую деталь.

Шахматы, прогулки, кошка, рыбки… Пока это были просто штрихи к портрету, элементы общей картины. Они рассказывали мне о человеке, но пока не говорили ничего о его болезни.

Мой мозг складывал их в отдельную папку с пометкой «общая информация», продолжая основной поиск в направлении системных катастроф — ядов, генетических сбоев, скрытых опухолей.

Хобби пациента, каким бы милым оно ни было, пока не вписывалось в медицинскую картину.

Я вернул разговор в профессиональное русло.

— Сергей Петрович, вы говорили, что всю жизнь преподавали историю, — начал я, присаживаясь на стул. — Ваша работа была только в аудиториях и архивах? Или, может быть, были какие-то специфические условия? Экспедиции, работа со старыми артефактами, которые могли быть обработаны чем-то… необычным?

Он слабо улыбнулся.

— Нет, что вы, Илья. Все очень прозаично. Книжная пыль — вот и вся экзотика. Я был сугубо кабинетным ученым.

— Понятно. А за границу ездили? В какие-нибудь экзотические страны?

— Всю жизнь прожил в Муроме. Дальше Владимира и не выезжал.

Я задавал вопросы еще минут двадцать. О диете, о воде, которую он пил, о старых травмах.

Все было чисто. Ни одной зацепки. Ничего, что могло бы навести на мысль.