Следом за ним встал конструктор Петров. Слова его звучали немного по-простонародному, но суть их была вполне научна:

— Товарищ с завода Кирова совершенно прав. Нам военные товарищи запрещают делать дульный тормоз — дескать, при выстреле будет демаскировка. Пыль поднимает, мол, дульный тормоз. Хорошо! А здесь вдруг — допускают сопло, которое при навесной стрельбе, товарищи, неминуемо будет дуть в землю! Да оно же целый ров сзади пушки выроет! Вы представляете, какая пыль подымется над позицией? — он повернулся к военным. — Нет, не представляете. Иначе мы бы даже и не обсуждали тут с вами ничего!

В зале раздался сдержанный смех. Тухачевский резко, как от озноба, передернул плечами.

— Но я бы, — продолжал Петров, — добавил и о боевой скорострельности. Точнее, о ее, так сказать, отсутствии. После каждого выстрела расчет должен вручную открыть затвор, извлечь стреляную гильзу, зарядить новый, крайне громоздкий и тяжелый спецбоеприпас. В условиях реального боя, под огнем противника, эта медленная, неуклюжая процедура превращает орудие в почти бесполезную вещь.

Последним, и самым резким, было выступление Грабина. Молодой, еще никому не известный конструктор Василий Гаврилович Грабин, которого я специально пригласил на это совещание, нерешительно поднялся. Поначалу он волновался, его голос поначалу дрожал, но по мере того, как он говорил, в нем появлялась стальная уверенность человека, знающего свое дело досконально. Вскоре, войдя в раж, молодой лупоглазый конструктор буквально дымился от негодования. Повторив доводы коллег, он добавил:

— Самое опасное, товарищи, — в его голосе звенел металл, — что эти сырые, недоведенные до ума и принципиально порочные прототипы подаются Наркомату обороны как основа для будущего перевооружения армии! Делать ставку на эту тупиковую технику, игнорируя при этом развитие классической, проверенной артиллерии — это не смелость и не новаторство. Это авантюра. Это преступление перед Рабоче-крестьянской Красной армией! Пре-ступ-ле-ни-е!

Военные ежились на своих местах. Для меня не являлось тайной, что они явились поддержать своего шефа — Тухачевского. Но после такой убийственной критики они явно призадумались, чью сторону принять.

— Итак, — взял я слово, — несколько не самых глупых наших артиллерийских конструкторов в один голос протестуют против вакханалии ДРП. А с другой стороны — один товарищ Курчевский. Тот самый Курчевский, что до сих пор не довел до ума ни одной артсистемы.

— А между тем, товарищи, — тут голос мой зазвучал жестче, — давайте признаем честно: на вооружении Красной Армии до сих пор стоят модернизированные орудия царских времен. Наша знаменитая трехдюймовка — тысяча девятьсот второго года. Да, ей удлинили ствол — но разве это все, что нужно армии? Наши гаубицы — наследие империалистической войны. В таких условиях бросать все на ДРП — это безумие. Из новых разработок — только противотанковое 45-мм орудие и полковушка, да и та, честно говоря, выглядит старомодно. Это преступное отставание, товарищи. Нам нужна принципиально новая артиллерия, способная ответить на вызовы будущей войны. Так что сегодня мы с вами решим, какой она будет.