Серому удается ухватить меня за ворот, но на этом его достижения заканчиваются. Под «Праведным гневом» хлестким ударом я впечатываю кулак в его нос, а следом добиваю оглушенного от боли амбала своим любимым апперкотом, сворачивая ему челюсть. Проходят сообщения о критическом уроне, нанесенном мною, и невиданных ранее цифрах урона выше тысячи, но мне не до них.
Рву дистанцию, снова вхожу клином между Киром и обкуренным Александром, и наношу второму упреждающий удар под дых. У него перехватывает дыхание, он по инерции делает шаг назад и валится на пол, схватившись за живот.
Только сейчас замечаю, что музыка не играет. В гробовой тишине сквозь толпу протискиваются объявившиеся охранники и разделяются: двое идут помочь подняться Александру и его цепному амбалу, а четверо хватают меня и Кира под руки и тащат прочь. Держат крепко, не вырваться. Дорожкин кричит мне вслед:
— П…ц и тебе и твоей компании, урод!
Охранники выносят меня из клуба и бросают на асфальт. Следом выволакивают Кира. Охранники, посмеиваясь, обсуждают произошедшее, а один из них, закурив, нейтрально интересуется:
— Слышь, мужик, ты больной?
— В смысле?
— Тебе жить надоело? Ты только что огреб кучу проблем. Ты хоть знаешь, с кем рамсил? На кого руку поднял?
— На того, кто докопался до моего друга.
— Он вообще первый начал! — гнусавит Кир. — Стол, где мы играли, видите ли, его любимый. Матом нас крыл, оскорблял…
— Имеет право, — констатирует охранник. — Это же сын Эдуарда Константиновича Дорожкина!
— Это еще кто?
— Ты с Луны свалился? — удивляется он. — Первый зам мэра города!
— Капец, — шепчет Кир. — Прости, Фил, я сам не знал…
Глава 3 Далеко от дома Смерть — очень неприятная форма бытия. «Достучаться до небес»
Все время в ожидании возрождения я испытываю посмертную боль. Смерть — не избавление, и боль в эти три секунды великого ничто между жизнями, как наказание, жесткий жгучий кнут, призванный закрепить рефлекс. Биться надо до последнего, потому что и после того, как погибнешь, будешь страдать.
Таймер отсчета до респауна, будто издеваясь надо мной, отсчитывает явно не земные три секунды. Учитывая, что здесь в сутках тринадцать часов, а каждый час — как два с небольшим земных, я еще долго беззвучно разрываю глотку, корчась от терзающей агонии посмертия.
Когда все, наконец, заканчивается, исчезает боль, проявляется мир, и я нахожу себя у белого камня — командного центра. Чувства, которые я испытываю, ни с чем несравнимы. Никакие накаты удовольствия от левел апов и рядом не стоят с прекращением боли. Это как — очень слабая аналогия — весь день ходить в очень тесной обуви, а потом снять ее, только многократно приятнее. Раз так, наверное, в тысячу.