Отца Лёньки, профессора Кубанского медицинского института, взяли под белы ручки прямо посреди лекции. Вменяли ему статью 58−7 — вредительство. По школе поползли слухи: якобы на кафедре профессора сознательно ставили партийным чиновникам неправильные диагнозы, а советских граждан травили неверными дозировками лекарств.

Ситуацию для Лёньки осложняло и то, что его мама, Софья Марковна, была еврейкой. Само по себе это, конечно, не делало человека виновным ни в каком преступлении. Но в начале пятьдесят второго года происхождение уже могло стать поводом для подозрений и пересудов. В стране уже вовсю раскручивалась кампания против «безродных космополитов», и люди привыкли искать за каждым арестом какой-то тайный заговор.

Теперь в коридорах школы от Лёньки Радченко шарахались, как от чумного. На переменах вокруг нашего обычно весёлого и деятельного комсорга образовался вакуум: парни, которые ещё вчера заглядывали ему в рот, теперь старательно обходили стороной.

На большой перемене Лёнька одиноко стоял у окна, глядя на засыпанный снегом школьный двор. Я посмотрел на Борьку. Тот сжал кулаки, шумно выдохнул и, не говоря ни слова, уверенно зашагал через пустой коридор прямо к Радченко.

Борис, как никто другой в этом классе, знал, каково это: когда твой мир рушится за одну ночь, а вчерашние друзья вдруг начинают смотреть на тебя как на человека, от которого лучше держаться подальше.

— Ты держись, — как мог подбодрил он Лёньку.

— Жизнь она долгая. Многое изменится, — добавил я для комсорга и, заметив недоверчивый взгляд парня, у которого рухнуло буквально всё в жизни, не удержался и добавил: — Вспомни мои слова в начале марта 1953 года.

Экстренное общешкольное комсомольское собрание назначили на вечер четверга. Актовый зал одиннадцатой школы, ещё помнивший новогодний запах хвои, теперь наполнился совсем по другому поводу. На сцене за длинным столом сидел президиум во главе с хмурым завучем и представителем райкома комсомола. Сам зал был заполнен учениками восьмых, девятых и десятых классов.

Школьное партийное руководство решило объединить два «дела о потере политической бдительности» в одну показательную разборку.

Начали с малого.

На сцену вызвали испуганного, шмыгающего носом пацана из восьмого «Б» — Сашку Ковалёва. Его провинность в пятьдесят втором году тянула на государственное преступление: Саша завернул грязные коньки в старый номер газеты «Правда», да так неудачно, что лезвие прорезало портрет вождя. Классный руководитель проявила бдительность, донесла директору, и вот теперь пацану пришлось держать ответ.