На девятом этаже лифт дергается так, что от неожиданности я чуть не падаю.
Я открываю дверь ключом и прохожу в квартиру. Меня встречает гробовая тишина. Зажигаю в прихожей свет, раздеваюсь. Ремонт мы сделали три года назад во всех комнатах, кроме одной. Дизайнер хорошо поработал, квартира стильная и современная, с дорогой встроенной техникой. Цветовая гамма светлая. Я просил дизайнера, чтобы не было ничего темного. Ничего, даже отдаленно напоминающего траур.
Я прохожу в гостиную. Картина ровно такая, как я ожидал увидеть. Пьяная Анжела спит на диване. На жене легкий шелковый халат, который я так люблю срывать с нее в те два месяца после рехаба, когда она совсем не пьет. Края халата распахнулись, оголив грудь. Я смотрю на нее и ничего не испытываю. Ни малейшего желания прикоснуться. Черные волосы жены рассыпаны по маленькой диванной подушке. Рядом внизу пустая бутылка коньяка и стакан.
Сглотнув ком отвращения, шагаю в спальню. Беру с кресла плед, возвращаюсь к Анжеле и укрываю ее. Поднимаю бутылку со стаканом и отношу на кухню. Тару из-под алкоголя выбрасываю, стакан засовываю в посудомойку. Приваливаюсь спиной к кухонной столешнице и зажимаю пальцами переносицу. От безысходности выть раненым зверем хочется. Я крепко сжимаю челюсть и руки в кулаки. Еле держусь, чтобы не сорваться и не расхерачить новую дизайнерскую кухню за сумасшедшие миллионы.
Пора отправлять Анжелу в рехаб. В Германии открылся какой-то новый, хороший. Я звонил им сегодня. Сказали, есть места. Может, трех месяцев мало? Может, Анжеле нужно провести в рехабе полгода?
А может, нам нужно продать эту квартиру и переехать?
Ну или хотя бы просто переехать. Не продавая эту. Вдруг поможет? Может, Анжеле просто нужно держаться отсюда подальше?
Держаться подальше от комнаты-музея нашего умершего ребенка, где каждая игрушка напоминает, какими мы были счастливыми.
Я иду туда. В комнату, в которую мы никогда не заходим вместе, но в которой часто бываем по отдельности. Не включая света, закрываю за собой дверь и спускаюсь по стенке рядом. Здесь все так, как было десять лет назад в день смерти Арсюши. Каждая игрушка, каждая погремушка до сих пор остается в том же положении. Покрывало в кроватке смято так же, как в тот день. Даже начатая упаковка подгузников нетронута — так и валяется у дивана.
Наш сын умер, когда ему было два месяца. Он родился с генетическим заболеванием, которое не обнаружили ни в роддоме, ни в поликлинике. Из-за того, что он не получал нужного лечения, в возрасте двух месяцев у него произошел инсульт, и он умер.