Впрочем, понять наставника просто — у нас краснокнижный Венерин башмачок практически созрел. И он мечтает проверить все те свойства, которые ему приписывают, а их много. Прямо от корня и до цветка всё в дело идёт!

— «Ну, что, — спросил он с утра, едва я проснулся. — Пора?»

— Куда пора? — не понял я, выгоняя из себя остатки сна.

— «Срезать. Исследовать. Делать снадобья. Венерин башмачок — это тебе не крапива. Он ждать не будет. Перестоит — и силу потеряет».

Я вздохнул, отставил кружку с кофе и пошёл в теплицу.

Цветы стояли в дальнем углу, на отдельном лотке, под отдельной лампой. Орхидеи.

Высокие, стройные, с двумя тёмно-бордовыми «башмачками» на верхушке стебля. Красивые. Непривычные для нашего леса, но очень симпатичные.

— «Осторожно, — предупредил Ратибор, когда я взялся за секатор. — Не всё растение режь. Только цветы. И два верхних листа. Корень пока не трогай. Пусть растёт».

Я срезал, как он велел. Цветы пахли странно — не сладко, а с горчинкой, с чем-то лекарственным, почти аптечным.

— «Теперь — в ступку. Лепестки отдельно, листья отдельно, стебли — отдельно».

Я делал, как он говорил. Ступка была керамической, старой, ещё от Сороки. Лепестки растёрлись в белёсую кашицу, листья дали сок, тёмно-зелёный, стебли — почти прозрачный.

— «Так, — Ратибор замолчал, я чувствовал — он сканирует, анализирует, пропускает через себя каждую молекулу. — А теперь — асафетида. Добавляй половину от того, что мы брали в прошлый раз».

Я добавил. Смесь зашипела, забулькала, поменяла цвет на бурый.

— «Корень марены красильной. Две части. И — кровь. Свою. Три капли».

— Кровь? — переспросил я, опуская ступку.

— «Тебе не привыкать, — хмыкнул наставник. — Без неё не будет связи. Снадобье должно знать, кому оно принадлежит, кого лечить. Иначе — бесполезная трата ингредиентов».

Я уколол палец иглой, выдавил три капли. Смесь сразу успокоилась, посветлела, стала янтарной, как та, что мы делали для Валентины Петровны, но с красноватым отливом, почти алым.

— «Готово, — выдохнул Ратибор. — Разлей по флаконам. И — подпиши. Это не для всех. Это — для своих. Для тех, кто воевал».

Я разлил. Получилось три маленьких флакона и один большой. Миллилитров этак на пятьдесят.

— «Большой — тебе. Носи с собой. В машине, в рюкзаке. Если что — пригодится. В нём — противошоковое. Остановит кровь, вытащит из обморока, даст сил. Не панацея от пули, конечно, но шанс выжить — увеличит».

— А остальные? — спросил я, подписывая флаконы печатными буквами.

— «Остальные — для тех, кто за речкой. Пусть Верста передаст, если ещё не уехал».