Не ускользнуло от парня и другое наблюдение за самим собой — он уже почти месяц не молился. Клирику Массеру он нагло, даже не моргнув, соврал. Нет, вид-то он делал, что молится. И перед вкушением пищи, и после сна, и перед сном. Но то был именно что только вид молитвы, имитация. На самом же деле Гаттак, стоя на коленях перед выцветшей иконкой Бора, больше о своем думал. О задании, о повстанцах, о работе в школе. Часто о детях своих думал — об учениках. И все мысли, по большей части, уносили его в сторону улучшения их благополучия. После той встречи с кнесенкой Маршей Гаттак словно чувствовать по-другому стал, иначе на мир смотреть, на проблемы этого мира, на его…

По спине парня пробежался холодок. Он вдруг понял, что видит сейчас мир вокруг, Родину и всю систему в целом через призму несовершенства. Нет, сам мир за то время, что Гаттак лечился, ничуть не изменился. Он не стал хуже, не стал чернее, не стал играть другими красками. Это себя самого в этом мире он стал ощущать иначе. Словно кто шоры с головы снял, и парень смог теперь узреть не только путь, которым пройти должен был, но и то, что окружает его. Клирики со своими шпионскими играми и интригами, повстанцы, война эта гражданская, демоны в глубинах космоса, рвущиеся поработить эту планету… Все, что раньше было для Гаттака простым и ясным, как божий день, теперь сплелось в голове разведчика в такой черный клубок противоречий, что ему стало дурно от одной только мысли о том, что этот клубок ему самому теперь придется распутывать.

Выйдя на улицу, залитую солнечным светом, Гаттак остановился. У него закружилась голова, да так сильно, что парню пришлось опереться о стену. И главное, непонятно, с чего вдруг такая реакция организма. То ли от пространства, то ли от воздуха свежего, а может, и от потрясения душевного.

— Ты как? — озабоченно поинтересовалась Корра, шедшая следом за мужем.

— Я сейчас, — Гаттак обливался потом, дыхание сбилось, сердце готово было выпрыгнуть из грудной клетки.

— Врача позвать? Ты чего бледный такой? — не унималась девушка.

— Нет, просто воздуха много… — Гаттак даже не мог говорить нормально, он задыхался. И чем отчетливее осознавал он истинную причину своего состояния, тем хуже ему становилось.

Он сполз по стене на землю, чувствуя, что вот-вот потеряет сознание, но поделать с собой ничего не мог. Страшно ему было. Его посетила и припечатала к полу сильнейшая паническая атака. Он понял наконец, что из себя представляет мир, который он столь рьяно защищал раньше. Мир диктата и тотального контроля над волей людей, мир несправедливости и рабского труда. Мир, в котором ему, Гаттаку, изначально была отведена роль чистильщика, убийцы, палача. И, что еще хуже, каждому высшему в этом мире изначально была уготована роль марионетки. И никто, абсолютно никто этого не замечал. А тех, кто прозревал, просто устраняли. Как мусор, как шлак, как отработанный материал — никому не нужный, ни для чего более не годный.