— Ты-то как? Отходишь?

— Ага. — Я кивнул. — Все отлично.

Хотя, какое там, к чертовой матери, отлично? Нет, уши немного отпустило. Слышать я реально начал относительно хорошо. И говорить тоже начал. Но это исключительно из-за того, что молчать и дальше — было совсем странно. Хотя старался все-таки больше наблюдать. По крайней мере задавать вопросы точно не торопился.

У меня вообще имелось ощущение, будто жизненно важно разобраться во всем самостоятельно. И уж несомненно не сто́ит озвучивать вслух, будто мои коллеги мне вовсе не коллеги. Потому как они, например, уверены в обратном. А еще, потому что внутри моей наглухо отбитой башки пульсировала красным сигнальным светом мысль –доверять никому нельзя. Мысль эта была очень чёткая, я буквально физически ощущал ее как приказ.

Да и сказать то особо нечего. Кроме того, что все происходящее сильно напоминает какой-то бред. Единственное, в чем я был уверен однозначно, это не сон, не глюк, не помешательство. Потому что настолько реально люди с ума не сходят.

УАЗик в очередной раз швырнуло в сторону. Тимоха ударился плечом о перегородку и выматерился.

А вот меня в данную минуту мучал вопрос. Как может трястись машина, у которой нет колес и всего, что к ним прилагается? Чисто технически. Как она может подпрыгивать на ухабах, если двигается над землёй, этой земли не касаясь?

В первые секунды, когда в частном секторе, где мы за каким-то чертом продолжали сидеть под забором в засаде, появился этот «Бобик», я сначала засмеялся. Тихо захихикал, напоминая сам себе натурального психа.

Потому что автомобиль, вывернувший из-за угла, выглядел вроде бы как обычный УАЗик, но при этом, нижняя его часть была словно срезана. То есть вот — есть двери. Вот — есть «пороги». Вот — есть весь ментовской «Бобик» в целом. Но колес у него нет. Он висел в воздухе не расстоянии двадцати-тридцати сантиметров от земли.

— Да мандец… Не говори, смех один. — Тимоха встал на ноги и начал выбираться на дорогу через кучки грязного снега, — Реально обхохочешься. Уже давно нормальные тачки должны были поставить. Новые. А у нас — до сих пор это древнее говно катается.

Пацан явно не понял, почему я смеюсь. Подумал, будто причина в том, что «Бобик» выглядел облезлым, старым и убитым. А у меня, на самом деле, последняя нервная клетка приказала долго жить. Я многое видел за свою жизнь… Не помню, что именно, но точно знаю — многое, однако прежде как-то не приходилось встречать машины, парящие в воздухе. Это тоже знаю наверняка.

— Колес нет… — Сказал я вслух, бестолково глядя туда, где они должны быть. Можно подумать, после моих слов они непременно появились бы.