Вот оно. Наконец-то. Ну, пускай выскажет все, что накопилось. Это полезно.

— И правильно думали, — сказал я спокойно, почти равнодушно. — Считали так, как и нужно было считать.

Это словно подлило масла в огонь. Ее лицо вспыхнуло.

— Тебя могли убить! — она повысила голос, и в нем зазвенели слезы, которые она отчаянно сдерживала. — Застрелить, как собаку, в каком-нибудь подвале!

— Знаю, — ответил я, не меняя интонации.

— Могли пытать! Ломать кости, жечь, выворачивать суставы!

— Знаю.

— Я считала тебя ублюдком! — почти выкрикнула она, и в этих словах была вся боль последних месяцев. — Таким же, как всегда! Хуже! Я ненавидела тебя больше прежнего! Проклинала каждый день!

— Знаю, — повторил я в третий раз, и это мое спокойствие, казалось, окончательно сломало ее ярость.

Она стояла, тяжело дыша, как после долгого бега. Ярость иссякла так же внезапно, как и накрыла, оставив за собой пустоту. На смену пришла растерянность — глубокая, почти детская обида. Плечи поникли, руки бессильно опустились. Она медленно опустилась на стул у моей кровати, будто вдруг обнаружила, что ноги больше не держат.

— Так почему ты молчал? — спросила она тихо, почти шепотом. Голос звучал так, словно она боялась услышать ответ. — Почему не сказал нам? Почему не сказал мне?

Вот она, суть. «Почему не сказал мне?» Не им, не другим — мне. Значит, все-таки что-то было. Или кажется, что было.

Я посмотрел ей прямо в глаза — те самые глаза, которые столько раз сверлили меня взглядом, полным презрения и разочарования.

— Для вашей же безопасности, Василиса Дмитриевна, — сказал я, вкладывая в слова всю серьезность, на которую был способен. — Если бы вы знали — на ваших спинах была бы мишень. Каждый ваш взгляд, каждое слово выдавали бы правду. А я же эгоист, — добавил я с привычной усмешкой. — Когда это Волконский любил делиться, скажите на милость? Сколько бы ножей ни было — все мои, никому не отдам.

Она смотрела на меня, хмурилась, явно пытаясь переварить мои слова. Плотно сжимала губы, стараясь сохранить свое обычное, строгое выражение лица — то самое, которое я знал наизусть. Но что-то в моих словах, в этой нелепой попытке оправдать собственную скрытность через «эгоизм», сломало ее серьезность.

И она рассмеялась.

Не громко — тихо, почти беззвучно, как будто смех вырывался против ее воли. Но плечи затряслись, выдавая ее. Она быстро закрыла лицо руками, пытаясь сдержать этот неуместный, абсурдный смех, который смешивался со слезами облегчения. Смех от того, что весь тот тяжелый, давящий груз подозрений и ненависти, который она несла все эти месяцы, наконец-то рухнул. Смех от моего идиотского «эгоизма», от абсурдности всей ситуации.