Тут я не выдержал и рассмеялся. Марк явно говорил о себе. Про опыт управления. Дело в том, что в прошлой жизни, до того, как стать солдатом повстанческой армии, Марк был учителем. Наставлял юные умы в тривиальной[1] школе, для детей от семи до двенадцати лет. И, похоже, был свято уверен, что его богатейший опыт подтирания детских носов ставит его значительно выше, чем все окружающие и делает более квалифицированным боевым командиром. Смех получился недобрый — проняло всех, даже Марк, кажется, спохватился, что наговорил лишнего. Уж каких усилий мне стоило не убить его на месте, я и передать не могу. Я его не тронул, и даже бить не стал, хотя соблазн был просто непреодолим. Злоба душила настолько, что даже говорить толком не получалось.
— Я, может, плохой командир, — выдавил я. — Но никогда не бросил бы ни одного из вас во время боя. Даже если бы был уверен, что он поступил неправильно. Что ж, мне все ясно, дальнейших объяснений не требуется. В Римском легионе за твои слова ты был бы казнен.
Марк вскинулся, глаза загорелись — он явно хотел указать, что только этого и ждал от такого тирана, как я. Однако не успел — я зажал ему рот и сдавил щеки пальцами, попутно еще и впечатав затылком в борт грузовика. Каюсь, не удержался.
— Да-да, в легионе ты был бы казнен, — глядя ему в глаза сказал я. — Но у нас не легион, да и вообще не регулярная армия. Поэтому ты сейчас сдаешь оружие, и больше из машины не выходишь до Памплоны. И заклинаю, не раскрывай больше рот, я боюсь, что не смогу удержаться. Ты жив только потому, что сам не понимаешь, что чуть не сотворил, прекраснодушный идиот.
— Что касается остальных, — я обвел глазами парней. — Вас, вроде бы осуждать и вовсе не за что. Только, прошу, думайте, в следующий раз, когда всяких умников слушаете. А то вас так однажды кто-нибудь на мужеложство уговорит, и вы согласитесь — потому что умные же вещи рассказывает человек.
[1] Начальная школа в др. Риме
Глава 16
Мы торопились. У меня не проходило ощущение, что мы опаздываем, и как бы сильно я не гнал локомобиль, оно только нарастало. А потом, когда Кера в своей лаконичной манере буркнула «Впереди стреляют», все резко оборвалось. Почему-то показалось, что все, не успел — и дальше можно уже не торопиться. Все уже решено, и пытаться что-то менять просто поздно. Я чувствовал себя крысой, которую запустили в лабиринт: как ни изворачивайся, как ни виляй, дорожка все равно одна, и результат в конце известен заранее для всех, кроме этой крысы. Апатия и полное отсутствие желания выяснять, кто это стреляет, и в кого — вот что я чувствовал.