— Не так и много, я думал, больше будет.

— Хорошо, что ты спокойно отнесся, — облегченно улыбнулась женщина.

Понимаю ее, в школах-то детей как учат — взаимовыручка, человек человеку брат, передовое социалистическое общество, превалирование общественного над личным, а потом начинается взрослая жизнь и вдруг оказывается, что многие вопросы решают связи, взятки, благодарности. И вчерашние школьники в шоке — как же так, нам же рассказывали?

И вот пока такой прекраснодушный комсомолец ищет справедливость, на хорошую должность назначают другого, с куда худшими знаниями, но зато с отличными связями. А нашего мечтателя посылают на Чукотку встречать первый луч зари. Но беда в том, что и на Чукотке есть конкуренция, которая теми же методами решается.

Вот Урбан и осторожничает, опасается, что встану в позу — как так, разве могут писатели брать деньги! Могут и берут, точнее, берут, когда могут. Но я-то уже вторую жизнь живу, вот и смотрю на подобные вещи куда проще. Ну, не Дон Кихот я, не собираюсь я с ветряными мельницами драться, тем более расходы для меня копеечные.

Еще нужно учитывать, что четыре платные рецензии — это четыре голоса за меня, не будут же рецензенты голосовать против после того, как написали хвалебный отзыв. Так что отлично складывается.

— Как ты смотришь на то, чтобы зайти прямо сейчас к председателю? Он хотел с тобой познакомиться.

Оказывается, местный глава литераторов в том же доме живет, даже в том же подъезде, но на первом этаже. Однако с пустыми руками идти было как-то неудобно. Пришлось доставать бутылку Коктебеля КВВК, привезенного из Москвы. Я думал ее отдать Урбану перед уходом, но ладно, в другой раз ему достанется. Он, к счастью, возражать не стал.

— Бросьте, Саша, — говорит, — Мне вполне достаточно и сливовицы. Очень приятный напиток, кстати.

Зато жена Урбана мне пальцем погрозила:

— Прекращай спаивать мне мужа, ближайшие полгода, чтобы ни одной бутылки в этот дом не приносил.

Что тут сделаешь? Пришлось торжественно пообещать, тем более, что с Урбаном я в институте практически ежедневно встречаюсь.

Председатель оказался импозантным мужчиной лет за сорок с роскошной шевелюрой, тронутой сединой и с вдумчивыми глазами, увеличенными толстыми очками в массивной роговой оправе. На фото в книгах, наверное, чрезвычайно солидно смотрится. Но вот имя его — Аркадий Федорович Решилов, мне совершенно ни о чем не говорило. Не помню я такого писателя. Может, в том мире и не было такого? А может, не читал его произведений, не очень-то я раньше уважал социалистический реализм и производственные романы.