Пла́ста ита́ска — тут я не разобрался. Вроде термины похожие, а вроде и отличия есть. Речь шла о слабости, неумении что-либо делать, страхе. Причем, та́ска, имело более плотную связь с какашками, чем пла́ста. Постепенно, я пришел в выводу, что все это как-то намекало на нетрадиционную сексуальную ориентацию. Хотя не зная, осуждались ли в их мире подобные связи, точного заключения я дать не мог.

Са́хра — то же, что и пла́ста. Причем, различие было настолько неявным, что я уловить не сумел. Хотя Чирик явно отличал.

Хашак — простофиля, недотепа, дурачок. Лох, в общем.

Ррал — сложная штука, я до конца пока не раскусил. Иной раз вроде бы и ничего страшного, вроде «Блин!», а в другой — прям-таки смертельная обида. Все слова я пробовал на самом Чирике и на это, иной раз, он начинал верещать чуть ли не сильнее, чем на м’нака жагар, которое его очень-очень его огорчало.

Га́нка — то же, что и хашак, но с ноткой такого… сочувствия что ли. Будто есть шанс постепенно перестать быть га́нка и стать кем-то получше.

Реган — вот это что-то особенное. Насколько я понял, речь шла о каком-то человеке, о его имени. То ли очень плохом, то ли неудачливым. Это имя повторялось на разный лад в самых разных выражениях. Чем-то похоже на ррал, но скорее не смыслом, а вариативностью использования.

Словарный запас сомнительный, но язык я начал осваивать. Оставалась проблема с глазами. Всевозможные подергивания и подмигивания, которыми он регулярно пользовался при общении, сбивали с толку. Я понимал, что пропускаю целый пласт информации, но опасался что-либо уточнять у Чирика, чтобы не перегрузить его и без того багующий мозг. Я стал меньше смотреть на глаза, благо, что со словами по чуть-чуть налаживалось. Каждое, с которым определялся, записывал на бумажку, которую взял в рюкзаке.

Матершинник рассказал, что жил то ли в деревне, то ли в городе… на некотором расстоянии от этого места. Я заставлял его рисовать карту, но с этим совсем не шло. У него будто драйвера на навык рисования не стояли. Потому объяснялись на словах. По профессии он был то ли грибник, то ли сталкер. Искал по лесу вершки-корешки, что было сопряжено с некими опасностями. Причем, там, где они сейчас, тоже опасно, но не так, как на другой стороне реки. Насчет нее он вообще был полон предубеждений: даже воду я всегда сам набирал. День на третий-четвертый у мертвозрения произошел очередной левелап, который сначала порядком меня напугал. Я стал видеть всех мелких животных, включая рыб и насекомых, из-за чего в первые секунды меня нехило так контузило. Показалось, что вся река полностью и вся земля под ногами — одно огромное беспрестанно поедающее себя и перемешивающееся само с собой живое существо. Слава Ньярлатхотепу, что прежде я научился регулировать интенсивность. Так что теперь я видел, что рыба в реке друг друга, конечно, жрет, но сам я заходил в воду без опаски. Только один раз увидел, как ко мне устремилось что-то крупное — метров двух в длину, но заметил заранее, и на берег вслед за мной выбираться оно не стало. Может, это было что-то совсем незлое, а вовсе наоборот. Доброе.