Сначала мы учимся танцевать в повседневной одежде, а потом — в бальных нарядах. И вот тут мне хочется отменить бал, спрятаться, и чтобы не нашли, ну и другие откровенно детские желания начинают обуревать царевну Милалику, то есть меня. Потому что носить царские наряды — это страшная пытка, от которой хочется устроить истерику. Какую-нибудь погромче, с битьём посуды или с битьём морд. Но если с посудой проблем нет, то морды побить сложно, потому что просто не достану, а приказать наклониться — неспортивно. Значит, надо терпеть. Терпеть и расти, а пока сдерживать «души прекрасные порывы».

— Мамочка, а можно как-нибудь бал профилонить? — спрашиваю я.

Сначала мама интересуется незнакомым словом, потом заливисто смеётся, ну и объясняет, почему нет. Я-то и сама понимаю, почему нет, но просто сил нет никаких двигаться в этом пыточном станке, который называется бальным платьем. Кроме того, я не знаю, как отреагирую на толпу народа, потому что мне без Серёжи страшно после того испытания. Я не признаюсь, конечно, но любимый-то всё знает. Он всегда всё знает, потому что он самый лучший.

— Отдыхайте, а потом буду показывать, как на балу правильно питаться, — объявляет мамочка, вызывая у меня стон.

— Ну что ты, маленькая? — ласково произносит Серёжа, вынимая меня из платья. — Балов этих ещё видимо-невидимо будет, не надо так переживать.

— Угу, — вздыхаю я, цитируя Суворова: — Тяжело в ученье, легко в бою!

— Так точно, — улыбается он мне, укладывая на диван. — Ты как, в детство не тянет?

— Тянет, Серёженька, ещё как тянет, но… — я не договариваю, потому что осознаю — он поймёт.

— Вот и со мной так же, — вздыхает мой самый-самый. — Но мы прорвёмся. Отпляшем бал и забудем ненадолго, что мы с тобой офицеры, да?

— Да, — согласно киваю я ему.

— Да, об этом мы все не подумали, — слышу я мамин голос. — Что же делать, дети? У вас детство должно быть. Может быть, вашу взрослую память пригасить?

— Я боюсь, мамочка, — объясняю маме результат своих размышлений. — А вдруг я Серёженьку обижу, просто не вспомнив, почему он — жизнь моя?

— Это невозможно, доченька, — улыбается мне мама.

И вот тут мамочка начинает мне объяснять, почему истинная любовь не зависит от тел и «тараканов» в голове. Мы любим друг друга душами, а обручение по древнему обряду — так и вообще не оставляет выбора. Я никогда не смогу обидеть моего любимого, как и он меня, потому что мы с ним едины, а то, что я без него даже дышу через раз — это естественно и вполне обычно, поэтому нервничать не надо.

Оказывается, притушивание памяти — это не стирание её, мы всё помнить будем, просто эта память не будет лидирующей, то есть мы будем в первую очередь думать и действовать не как взрослые люди, воины, а как дети. Но это не значит, что меня опять можно будет обмануть, а Серёженьку безнаказанно обидеть. Наша прежняя память будет как бы советчиком, совсем не мешая нам быть детьми. Вот эта мысль мне очень нравится, только ведь обсудить её надо.