них по коммерческим соображениям эмигрировал в Миссури: должно быть, поэтому ему так полюбился навешенный на самого себя ярлык — «местный чужак» (152). Еще в школе он мечтал стать поэтом, но кому хочется повторять замшелые модели? «Я искал поэзии, — вспоминал он много лет спустя, — которая научила бы меня пользоваться моим собственным голосом, и не мог найти ее в англоязычной литературе, она существовала только на французском» (153). Поэзия, доступная большинству американских читателей, отмечал он, была пустой и бесполезной: «Молодым поэтам сегодняшних дней трудно себе представить, какой застой царил в английской поэзии в 1909 или 1910 году». Годы, которые он выбрал для критической ретроспективы, имели для него принципиальное значение: Элиот только что окончил Гарвард, где усердно учился и отчаянно искал поэтического наставника. Однако в 1909 году он уже делал первые шаги к эмансипации; в конце предыдущего года он наткнулся на полемический труд Артура Саймонса «Символистское движение в литературе», опубликованный десять лет назад, и почерпнул из него незабываемые уроки. В трактате Саймонса было немало страниц, посвященных французским поэтам-модернистам — Верлену, Рембо, Малларме. Они писали стихи на темы, которые было бессмысленно искать у их американских или английских собратьев: опыты стихов в прозе, попытки создать идеальный мир, невиданная дотоле откровенность в интимных сюжетах, порочная любовная лирика, идеи, реализуемые в чувствах, — короче, нестандартные пути исследования внутреннего мира поэта, овладения субъективностью, которая, как я уже не раз отмечал, была неотъемлемой составляющей модернизма. Само собой разумеется, новизна этой поэзии была потрясающей. А главное, благодаря Саймонсу Элиот познакомился с поэтическим творчеством малоизвестного символиста Жюля Лафорга, в чьей чувственной дерзости и едком уме он с изумлением узрел возможную версию самого себя — каким он стремился стать. Лафорг умер от чахотки в 1887 году — ему было всего двадцать семь лет, но он оставил после себя впечатляющее, хотя и не слишком обширное наследие. Женщины в его поэзии были подобны «Олимпии» Мане — не недосягаемые божества, не легендарные героини, а реальные парижанки с решительным подбородком, вызывающей фигурой и непокорным взглядом. Мы можем искренне восхищаться женщиной из прошлого, скажем, Дианой-охотницей, — писал Лафорг, — «но истинную страсть может нам внушить фабричная девчонка или юная светская дама», которая «одна заставит нас рыдать и перевернет нам всё