нутро» (154). Он стремился к подлинному опыту, используя как старую, так и новую технику, придумывая острые неологизмы, блестяще манипулируя свободным стихом, вкладывая нечестивые речи в уста Иисуса и Девы Марии, объясняясь в любви ночным бабочкам, насмешливо взирая на жизнь и едва скрывая жажду смерти. «Не страшен мне церковный апокалипсис, / Я канцлер, мой верховный жрец — анализ» (155), — писал он в одном из последних стихотворений. Эти строки будто умоляли перелить в бессмертную поэзию воинственный пессимизм двух немецких философов, Артура Шопенгауэра и Эдуарда фон Гартмана, чьим учеником считал себя Лафорг. Он сознавал, что его идеи могут показаться противоречивыми. «Да, жизнь груба, — писал он сестре в 1883 году, — но клянусь Богом, когда речь идет о поэзии, давайте говорить обо всем, обо всем (и прежде всего о грязи жизни, что звучит в наших стихах насмешливой печалью), но говорить утонченным образом» (156). Как раз на эту, неведомую англоязычной поэзии, «насмешливую печаль» Лафорга, на счастливое сожительство жаргона и философии, прямоты и утонченности с таким воодушевлением откликнулся Элиот. Вот строфа Лафорга из прекрасного позднего стихотворения «Приближение зимы»: Ну, что поделаешь — такое время года! Луна смешна себе самой, — Пусть серых дней чулок распустит непогода, Ах, как бы я хотел, чтоб каждою зимой, Всё громче год от года В привычный этот хор вливался голос мой! (157) Пронзительно и смело — этой модели и решил следовать Элиот. Он не делал тайны из этого заимствования. Начальная строфа «Галантной беседы» («Conversation Galante» — отметим французское заглавие) из первого поэтического сборника, носящего имя выдуманного им лирического героя Дж. Альфреда Пруфрока, звучит так: Я начал: «О сентиментальный месяц! А может быть, хотя навряд, Подвешенный на небосвод При помощи системы лестниц Фонарь для путников в тоске». Она в ответ: «Тоска, но с кем?» (158) Поэт явно отдает дань Лафоргу, его недовольство природой и миром людей также выражено «утонченным образом», послужившим Элиоту моделью. Обретя собственный голос, Элиот распространит свою сатиру шире, чем Лафорг, и впоследствии, обретя уверенность в себе, забросит подражание. Его главные мишени: благородная бостонская традиция (его собственная); его тетка Хелен, старая дева; кузины Нэнси и Харриет, преданные читательницы буржуазного светоча Boston Evening Transcript (от которого он с презрением отстранился). Еще одна мишень — ее в более поздние годы, после двенадцатилетнего господства нацистов