— Куда угодно: Ростов, Краснодар, Ставрополь. Чем дальше, тем лучше. Деньги есть? — Спросил я.

Игнат несмело покивал.

— Хватит снять жилье на первое время?

— Хватит, — он снова кивнул.

— Хорошо. Тогда утром я отвезу вас на вокзал.

— Вокзал? Какой вокзал? — У девушки глаза были на мокром месте. — Я студентка! В медколледже учусь! Какой Краснодар?

— Либо так, либо… — Я посмотрел Игнату в глаза. Тот кивнул.

Потом он крепко-крепко прижал к себе девушку, отстранив ее от своей груди, стал смотреть ей в глаза и тихо что-то шептать. Говорил долго. Когда девушка кивнула сквозь слезы и прижалась к нему, Игнат сказал:

— Хорошо. Но, Вить, можешь свозить нас в общежитии к Жанне? Она вещи заберет.

— Могу.

— Спасибо, — сказал он, поблескивая белками глаз. — Я никогда не забуду, как ты мне помог, Витя. Никогда в жизни. Если б не ты, я, наверное… Наверное, бы лежал в земле через неделю. Знаю я, какие они жестокие. Видал, что умеют. Но я тогда думал, что это они с чужими только такие, а за своих всегда горой. Кто ж знал, что так легко для них чужим оказаться?

— Оно так всегда бывает, — кивнул я.

Когда мы направились обратно в Элладу, я думал о том, что вот, в очередной раз, смог поменять прошлое, в котором оказался. Что все теперь и правда в моих руках и будет только так, как я захочу. Я знал, что теперь, через два месяца в нашем зале не появится фотография Игната, отмеченная в уголке черной похоронной ленточкой. Те мрази преследовали бы его по всему району и, в конце концов, нашли. Что случилось тогда с девушкой, я и думать не хотел. К счастью, теперь этого не будет.

* * *

— Я старался, Марат Игоревич. Делал, что мог, — проговорил Георгий Сизов по прозвищу Сизый, убрав с лица прядь набриолиненных волос.

Сизый говорил холодно и не чувствовал за собой вины, скорее злость. Он долго был водителем Марины, долго защищал ее, долго следил за ее благополучием на неспокойных улицах Армавира. За это время у Сизого возникла крепкая привязанность к девушке. Если бы Сизый был перед собой честен, он бы назвал эту привязанность любовью. Правда, любовь эта была безответной, и хоть Георгий и пытался добиться Марины, удачей его попытки не увенчивались. Однако он все еще не терял надежды.

Гоша чувствовал, как злость бурлит внутри. Он так много сделал, и что? Один просчет и он теперь самый виноватый? Чувство глубокой несправедливости присоединилось к злости и стало выедать Сизому душу.

— Знаешь, Гоша, — сказал Кулым, поудобнее устроившись в роскошном кресле за своим столом, — если бы я просто старался как мог, я бы давно уже кормил червей в могиле. Не стараться надо, Гоша, а делать.