Так вот, среди них, словно легендарный камень Нируби, блистал портрет вашей прекрасной дочери, уважаемый господин Мита-Грин! Я был сражен в самое сердце. С большим трудом мне удалось уговорить претора Ноба уступить мне этот портрет, за сумму, которую я не стану даже называть, чтобы вы не сочли меня излишне расточительным. Но с той самой минуты не было у меня ни мгновения покоя, ваша дочь не идет у меня из головы.

Еще раз любезнейше прошу у вас руки прекрасной Лауны Альвы, и прошу передать ваше решение по этому вопросу с тем же курьером, который доставит вам сие письмо.

С глубоким уважением к вам, рэй Чанкето'.

До самых последних строк нигде в письме не упоминалось имя Лауны Альвы, и она относилась к этому, как к чему-то отвлеченному, хотя, разумеется, и понимала о ком тут идет речь — других дочерей у Сида Мита-Грин не было.

Но стоило ее имени прозвучать, как осознание реальности происходящего тут же обрушилось на нее с необычайной силой. В этом момент она впервые осознала, что очень скоро покинет отчий дом и начнет совершенно иную жизнь. Ее затянувшееся детство подошло к концу.

— Да кто такой этот рэй Чанкето⁈ — закричала она. — Мы его даже не знаем! И я не хочу уезжать в Озерную Ойкумену! Говорят, там… озера!

— Помолчи… — сказал ей папенька, сидя на сундуке с драгоценностями. Почесал в затылке и посмотрел на маменьку. — Нужно звать Джоуни, — заявил он. — Дочка права, мы и в самом деле ничего не знаем про этого Чанкето. Кроме того, что он, — папенька похлопал по сундуку ладошкой, — неприлично богат.

Пришедший вечером дядя Джоун несколько прояснил ситуацию. Рэй Чанкето, по его словам, был вице-мэром Верхнего Барта по вопросам торговли, было ему сорок пять лет и был он бездетным вдовцом.

Услышав это из уст брата, маменька сразу заголосила:

— А-а-а, так я и думала! Оуки-млаха! Теперь ты стала оуки-млаха!

— Подожди! — оборвал ее папенька. — Не ори… По нашей традиции, девушку можно назвать оуки-млаха, если ей исполнилось двадцать три с половиной года и к ней посватался престарелый вдовец… Лауна Альва еще не достигла предельного возраста, к тому же наш вдовец вовсе не такой уж и престарелый — ему всего сорок пять, как и мне! А я ведь еще ого-го! Так ведь, моя кр-расавица⁈ — и как бы демонстрируя, что он еще «ого-го», папенька ущипнул маменьку за задницу.

Маменька шлепнула его по руке и задумчиво потерла подбородок.

— А ведь ты прав… — заметила она, немного подумав. — Но нам нельзя терять ни одного дня! Нужно немедленно писать ответ с нашим согласием. И добавить, что свадьба должна состояться не позднее, чем через три месяца после написания этого письма… И тогда мы избавим нашу дочь от оуки-млаха!