Вечер я провела в участке, давая показания, причем сам инспектор сбросил меня, как взрывное устройство, своему коллеге, намекнув на наше и без того излишнее общение последние дни.

На четвертое свидание я шла в приподнятом настроении, если так можно назвать нервные смешки, то и дело вырывающиеся у меня. Мало мне предвкушения очередного провала, так еще и на выставке современного искусства. Я‑то и классическое плохо понимала, а уж любование абстракциями не в числе желанных занятий.

По такому случаю пришлось скататься до Джейн и отжать у нее платье, подходящее по тематике и окружению. Оно все было сшито из разных непропорциональных кусков ткани. Выглядела я нелепо и аляповато, то есть полностью по статусу мероприятия.

Это я так думала. Виктор Грейстон, облаченный в рубашку цвета неба, красные штаны, белый шарф, небрежно накинутый на шею, и желтый берет, первым делом раскритиковал мой внешний вид. Черные туфли, видишь ли, нарушили образ, вызывая диссонанс его эстетического восприятия.

После снисходительного вопроса «Надеюсь, ты разбираешься в концептуальном искусстве?» мне очень захотелось призвать пяток душ, чтобы побеседовать с ним на простые и понятные темы.

Кто бы еще мне объяснил, почему перевернутый стул – это вызов патриархальным устоям? Я честно сказала, что вижу перед собой просто стул. Виктор неодобрительно покачал головой и с неудовольствием заметил, что у нас разный уровень восприятия прекрасного. Я смело посчитала это за комплимент.

Пока я пыталась разглядеть в инсталляции из сломанного велосипеда, мусорного ящика и черепа обещанные, судя по названию, грани будущего, мужчина поправил мою позу, заставляя отставить одну ногу чуть в сторону, а ладонь положить на талию. Пребывая в легком ступоре от шока, выполнила пожелание Виктора. Кандидат в женихи, который вылетел из списка сразу при знакомстве, радостно объявил, что теперь я выгляжу как часть инсталляции.

Меня подвели к картине. Так белое полотно с черной точкой окрестили ценители. По мне, так это муха на подоконнике.

Я уже минут десять слушала о гениальности картины, где метафора экзистенциального одиночества выражена столь ярко, что полагается пустить слезу умиления. Самое сложное на этом свидании – не зевать. А очень хочется.

У соседнего полотна тоже кто‑то воодушевленно вещал о свежей струе в искусстве в виде трех зеленых полос и звезд. И Виктор Грейстон это услышал. Когда мужчина покраснел под цвет своих штанов и возмущенно взмахнул руками, оповещая всех вокруг, что это не критик, а шарлатан, мне стало весело. Ровно до того момента, как очередной эксперт в современном искусстве повернулся. Я икнула под злым взглядом инспектора. Одет, к слову, служитель порядка не лучше моего кавалера.