Круто! Нечего сказать!

Мне остаётся только попробовать шлем в действии, и я, выдохнув, достаю из него иглу. Левой рукой поднимаю шлем над головой. Правой втыкаю иглу себе чуть пониже затылка, вогнав её прямо в позвоночный столб.

Чёрт! Это было реально больно!

На мгновение, я ощутил острую боль, затем обжигающий холод, который сменился жаром, едва игла достигла спинного мозга и шлем соединился со мной, подключившись к моей нервной системе.

Нити внутри шлема слабо зашевелились. Подобрались в заднюю — вытянутую часть, и я надеваю его себе на голову.

Раздаётся щелчок.

Крепления входят в пазы экзоскелета, и шлем фиксируется у меня на голове. Так просто его уже не снять.

— Ого! — я присвистываю. — Сидит, как влитой!

Внутри шлем устлан, чем-то вроде мягкой подкладки — желе, которое создал Паук, переработав в себе всё, что он смог найти в туннеле. Начиная от костей, и заканчивая прахом и останками конструкта.

Эта подкладка, едва заметно жалит меня, как ударом крапивы, а затем я чувствую, как эта живая субстанция присасывается ко мне, обволакивает мой череп, и срастается, образуя единое целое.

Если дело пойдёт так и дальше, то вскоре мне придётся покормить биомеха, чтобы восполнить его затраты. Это не говоря о симбионте и Черве. Прям, целая орава, без которой я не протяну и час в Сотканном мире. Так и живём, по принципу: «Ты мне, а я — тебе». Типа — они паразиты, а я их носитель. Погибну я, и им придётся искать нового хозяина и, кто знает, кто им попадётся на пути, и, попадётся ли вообще.

А мы, вроде как, уже отлично сработались!

Так, остаётся проверить, как работает забрало. Не похоже, что его нужно опускать и поднимать рукой. Как-то, слишком это просто для Сотканного мира. Если шлем живой, то я им буду управлять силой мысли.

Так. Так.

Я просто представляю себе, как это работает, мысленно, виртуально.

Хоп!

Забрало медленно опускается вниз. Затем надвигается на моё лицо, как фигурная пластина. Окружающий меня мир уходит на второй план. Забрало точно входит в вырез в шлеме и… меня поглощает тьма, будто я надел на голову плотный мешок.

Чёрт! Это — нехорошо!

Я уже хочу выматериться и сказать Пауку, всё, что я думаю о нём и его халтурной работе, как, я начинаю видеть!

Реально! Без дураков!

Шлем, изнутри, окрашивается призрачным сиянием, знаете, таким, неярким, как от трухлявого и гнилого пня в безлунную ночь, а дальше я уже вижу сквозь смотровые щели, сквозь фасеточные глаза конструкта, от которых осталась только внешняя оболочка, типа антрацитовых стекляшек.

По ним пробегают синие всполохи. Они становятся прозрачными. Затем цвет меняется на желтоватый, как бы срабатывает светофильтр, и мрачный туннель, в котором, без внешней подсветки Паука, хоть глаз выколи, приобретает дополнительный объём.