Касаюсь внешнего слоя кончиками пальцев. Так-с, что тут у нас? Считываю структуру за полторы секунды. Ещё через две нахожу слепую зону. Открываю проход и скольжу внутрь, как вода сквозь решето.

Внутри — темно, тихо. Все уже спят небось.

Останавливаюсь. Пускаю духовную пульсацию в поисках знакомой ауры. Оу. Серьёзно? Ты уже архимагистр?

Корнелия в спальне на третьем этаже. Даже в покое её эфир ощутим — плотный, тяжёлый, как зимнее небо перед снегопадом. Она всегда была сильной, но не настолько. Выросла. Окрепла. Вероятно, ненависть ко мне подпитала её развитие. Значит, дела куда хуже, чем я думал. Но. Главное — в спальне она одна. Вот был бы номер, будь она с кем-то. Как бы поступил? Вопрос.

Проникаю в гостиную. Ступая бесшумно в своих сапогах по ковролину, поднимаюсь по лестнице. Прохожу мимо спящей прислуги, мимо портретов предков в тяжёлых рамах, мимо двери, за коей похрапывали. Третий этаж. Коридор. Дверь в конце. Из-под неё — тёплая полоска света. Не спит. Почему она не спит? Уже же полночь.

Останавливаюсь.

Сердце стучит. Не от усталости. Не от страха. От чего-то другого. От чего-то, чему не могу дать имя, потому что давать имена чувствам — не мой конёк.

Поднимаю руку.

Могу войти в любую секунду. Для меня эта дверь — ничто. Контуры на ней — детская мазня. Замок — игрушка. Могу просто появиться в комнате, как делал это десятки раз: в шатре Аннабель, в ложе королевы, в кабинетах врагов.

Но не здесь.

Не с ней.

Тук-тук-тук.

Самый обычный стук в дверь на свете.

Тишина.

Шорох ткани. И голос. Её голос. Низкий, спокойный.

— Войдите.

Толкаю дверь и прохожу.

Корнелия сидит у окна, в глубоком кресле, в тёмном шёлковом халате. Тёмные волосы всё также до плеч. Лунный свет заливает спальню. Перед ней на столике — две чашки. Фарфоровые, с позолотой. В одной — чай. Вторая — пустая. Чистая.

Пара секунд, она берёт чашку, и оборачивается. Спокойно, неторопливо, как оборачиваются на прислугу, принёсшую свечу.

И замирает.

Полностью.

Рука с чашкой остановилась на пути ко рту. Губы, уже готовые произнести что-то бытовое, вроде «поставьте на стол», так и не шевельнулись. Дыхание остановилось, будто лёгкие забыли, зачем они нужны.

Смотрит в дверной проём, где стою. Растеряна. Может, все эти годы она рисовала в голове парня двадцати семи лет? Возмужавшего воина с жёсткими чертами, тяжёлым взглядом, что тайно путешествовал и познавал себя. Но нет.

Мальчишка я.

Тот самый. Те же восемнадцать. То же лицо — бледное, с наглым изгибом губ и усталыми глазами. Отрощенные чёрные волосы рассыпаны по плечам. Чёрная накидка, сапоги. Стою в проёме, смотрю ей в глаза и ничего не говорю.