Карета двигалась все медленней — торцевая мостовая для ломовых фур осталась позади еще полквартала назад и колеса все глубже увязали в мокром песке. Наконец кебмен сдался и натянул поводья.

— Дальше не проеду! — свесившись набок, просипел он. — Тут недалеча осталось, футов полтораста, да вся улица раскисла. Пешком-то дойти можно, а кеб непременно завязнет.

— Ничего страшного, — покладисто сказал Винсент. — Дождь кончился, мы сумеем дойти. Вот, возьмите.

Сдачу с таннера кучер отсчитывал, как мне показалось, целую вечность — медными грошами и полугрошами, затертыми до такой степени, что номинал можно было определить лишь по размеру монеты. При этом он все время боязливо косился на дальний конец улицы, а закончив расчет, сразу же принялся ворочать карету. Через полминуты о нем напоминала лишь протянувшаяся от лужи к луже колея и затихающий вдали стук подков.

— Как-то здесь… пустынно, — брат Винсент откинул капюшон плаща-домино и огляделся по сторонам. Монашескую «форму» он надел впервые за время нашего знакомства — скорее всего, решила я, как единственную альтернативу лабораторному халату. Занятно — в мешковатом плаще, обычно размывающем очертания фигуры, брат Винсент, наоборот, казался стройнее.

— Узнать бы дорогу…

Монах, приподнявшись на носках, попытался заглянуть за соседний забор. В ответ донеслось звяканье цепи, низкий клокочущий рык и недовольный гогот разбуженных гусей. Винсент с похвальной для лабораторного сидельца быстротой взмахнул, словно громадная ночная бабочка, широкими рукавами-крыльями и отпрыгнул от забора, лишь чудом не растянувшись посреди лужи. В тот же миг доски опасно затрещали, прогибаясь от удара тяжелых когтистых лап.

— Кажется, нам тут не рады.

— А вы иного приема ждали в Голдентауне, да еще в самое краснолуние? — удивилась я. — Лучше поблагодарите вашего Творца, что хозяева не поприветствовали нас мелкой дробью.

— Наверно, вы правы, мисс, — Винсент провел рукой вдоль глаз, явно пытаясь нащупать отсутствующие очки. — Но как же нам найти «Дырявую кружку»?

— По звукам, — мрачно сказала я. — Наверняка кабак — единственное место, где в этот час так громко не спят.

Громко и отвратительно, стоило бы добавить. В заведении наяривали — назвать этот процесс как-то иначе я не могла — целых три волынки, причем каждый «музыкант» старался перещеголять конкурентов по части громкости. Говорить о какой-то мелодии, разумеется, не приходилось даже отдаленно — что ничуть не мешало двум пьяным компаниям вести столь же громогласное соревнование по хоровому пению.

Берег, принимай обломки, Мертвых похоронит враг! Скроют от людей потемки «Подвиги» морских бродяг.