Почти висящая с вскинутыми руками троица подростков промолчала, решив не отдирать залитые кровью подбородки от груди. Два пацана. Одна девчонка. В ее ноге торчит арбалетный болт. Еще года два-три — и могла бы стать настоящей красоткой. Ниспадающие на грудь распущенные волосы прикрывают девичьи прелести и разбитое лицо.
— Вот все друзья ваши, коих подбили вы на румшпринге на отказ от жизни чистой… вот они лежат! Истерзанные! Кто виноват в сем? Вы! Из-за вас погибла поросль молодая да славная! Из-за вас!
— Мы просто хотели уйти… просто уйти! По нашему древнему праву — никого не держат силой! — тихо, но яростно просипел крайний слева темноволосый паренек, не выдержав и вскинув все же голову.
— Замолкни!
— Вы изнасиловали их! Изнасиловали!
— Они грешницы…
Повернув голову к сидящим рядом бойцам, я пробормотал:
— Как начну — валите чурбачных. Элдера не трогать.
Дождавшись кивка, я начал вставать.
— Они просто хотели уйти! — надрывался паренек, с ненавистью глядя на обидчиков. — Они выбрали свободу! И вы сами проводили нас в путь к иной жизни! Сами собрали нам припасы! А затем догнали и…
— Обман. Не спорю. Обман как есть. Так и там так. — улыбнулся ласково Теодор. — Пусть утроба моя взвоет, если там иначе…
— Там хуже, мудила, — буркнул я, делая большой шаг из-за сосны и вскидывая дробовик, что убил уже стольких тупорылых ушлепков, что пора придумывать ему хлесткое имя. — Утроба? Ну пусть утроба…
Выстрел картечью почти в упор буквально сложил Теодора. Всплеснув руками, он отлетел назад. Следующим выстрелом я раскурочил башку загонщику, схватившемуся за арбалет. Последовавшая стрельба не оставила шанса никому из любителей грешной сладости. Двоим, правда, удалось избежать серьезных ранений, и они бросились бежать, но сверху на них обрушился Тигр, подмяв под себя и принявшись махать когтистыми лапами.
— Ц-ц-ц-ц… — покачал я головой, направляя револьвер в пространство между элдером и Хаунсом. — Так насколько сладко было?
— Я… — выдохнул Хаунс и, утробно хрюкнув, схватился за простреленную промежность, завалившись и забившись в хвое.
— Сраного доброго дня тебе, гребаный дядюшка Якоб. — широко улыбнулся я элдеру Благочестивой Гавани. — Мы тебе тут бумажки принесли. Поправки там какие-то по мировому укладу. Галочки надо проставить…
— Это… — старик был хитер и умен. Он очень старался как-то вывернуться. В его седой голове метались миллионы мыслей. Он пытался отыскать тропинку, ведущую к жизни… и тем самым сразу стал для меня скучен. Этот сопротивления не окажет…
Но как?
Какой верой можно объяснить такое?