– Кто это? – прошептала я, ткнув на неё пальцем.

– Не знаю, – удивилась Аська. – Соседка или какая-нибудь родственница. Ну ни мама же Аглае, Зинаиде и Глафире?

Мы пролистали назад, где наши прабабушки сфотканы были со своими родителями.

– Быть такого не может, – ахнула Аська. На снимке позади семьи без сомнения стояла та же самая старуха.

– А вот тут смотри, опять она. – Я вернулась к фотографии, где прабабушка Глафира с близнецами.

– Между этими двумя черно-белыми фотками разница примерно в двадцать лет, – стала рассуждать Аська. – Можно допустить, что на этом снимке старухе лет шестьдесят, а на этом – восемьдесят. В те времена раньше старели. Но как объяснить её появление уже на современной фотографии?

Мы принялись по новой рассматривать фотокарточки.

– Ой, смотри, опять она, – пискнула Аська.

На пожелтевшей фотографии была большая семья, много детей и стариков. Судя по одежде, этот снимок был сделан примерно в начале прошлого века. И опять сбоку была эта старуха. Но теперь её одежда соответствовала времени.

Мы переглянулись.

– Не понимаю, – покачала головой Аська. – На этом снимке ей лет сто, а на цветном тогда должно быть лет двести. Так не бывает. Скорее всего это какая-та нам родня, просто дочь похожа на мать, внучка на бабушку, правнучка на прабабушку. Это всё и объясняет.

– И одежда та же самая, не износилась, – с усмешкой вставила я, – по наследству передавалась.

– По черно-белым фотографиям сложно судить, – ответила Аська. – Давай ещё посмотрим.

Но дальше страницы были пустые.

– Наверное, потом и произошла трагедия. И баба Глафира перестала вести альбом, – заключила Аська.

Она упорно не хотела верить ни в каких призраков. И если бы само привидение вдруг явилось прямо перед её носом, она отмахнулась бы от него, приняв за наволочку, принесенную ветром. Потому что лично ей не является во снах эта старуха. Так думала я, с остервенением драя шкаф в своей комнате. Пахло плесенью и мокрой фанерой. Закончив, я оставила открытым дверцы, да ещё отворила окно, чтобы все запахи выветрились.

Взяла тазик с грязной водой и спустилась вниз, чтобы вылить в огород. Дождь уже закончился, но солнце не было видно из-за серых нависших туч. С листьев падали тяжелые капли, трава была мокрой. Я сунула ноги в кроссовки и пошла до выгребной ямы, выливать туда воду. За забором клубился туман, белыми клочьями поднимаясь всё выше, уже не видно было черемухи, но в огород не перетекал. Странно. Как будто забор ему мешал.

Опрокинув тазик с грязной водой, я пошла обратно. Чтобы капли с яблони не попали мне за шиворот, стала держаться ближе к дровянику. Мой взгляд упал на ровную поленницу, и я рассмеялась – поверх дров красовалась моя правая галоша! Это ж надо было мне так быстро бежать и задирать ноги, что моя галоша улетела вон куда! Не даром говорят – у страха глаза велики. Я достала галошу и, конечно же, она была полна дождевой воды. Перевернула. Рисунок на подошве был такой же, как и на левой – волнами. Я поставила её на просушку, а рваную выбросила.