— Знаешь что? Не лезь в мои… в наши дела, — нашелся сыщик. — И голову девушке не крути, не артефактам в наших чувствах разбираться.

Котел, показалось, хохотнул.

— Чем мне указывать, сам попробуй оставить ее в покое.

— Она моя помощница — и только!

— Ой ли?

Звягинцев поймал себя на желании расквасить медно поблескивающую рожу, словно провоцировал его реальный человек, а не… вот это вот. Словно тот лез туда… в общем, куда никому не следовало лезть.

Сделал шаг назад, и ощущение пропало. Только злость осталась, а еще… сожаление. Что он не так сделал? Чего не понял? Почему Марина в артефакте этом наперсника нашла, а он… Не вышло у него с Котлом задушевного разговора.

В полном раздрае направился Андрей в каюту, стараясь убедить себя в том, что чувства лишь вредят работе, но сознавая, что никуда от них не деться. И что же с этим делать? Одно он знал твердо: если станет настаивать Марина на разрыве помолвки, как они договаривались, если будет говорить прилюдно обидные слова и даже пощечину даст — примет с достоинством, но от глупой этой, случайно связавшей их лжи не откажется. Так и будет вечно считаться ее женихом, как бы там дальше ни сложилось. Ну разве что Мигелито всерьез ей предложение сделает.

«Уведомляю, что симпатичный молодой человек ищет себе недурную невесту, желательно, милую, красивую и молчаливую, ни в чем не перечащую и не подводящую княжеское звание, с пятьюстами тысячами дохода в год…» Пропечатывали на последней странице «Дунькинского сплетника» подобные брачные объявления регулярно. Чувствовалась там рука Футикова, героя-любовника. Может, кто и находил так свое счастье. Денежные обязательства — они лапидарнее чувств.

Почему-то воспоминание о таких объявлениях и репортере Андрея развеселило. В самом деле, он же не кисейная барышня, чтобы тоске предаваться и со всякими Котлами беседовать, пусть себе даже и разумными. Человек сам должен решать, как ему в любви правильно, а не артефакты.

Верно, Звягинцев призадумался или зловредный пароходик, услыхав мысли нелицеприятные, его водил, но очутился Андрей не перед каютой, а на полуюте, откуда видна была река и темные берега, проплывающие мимо. Фонари по позднему времени были погашены, но в свете яркой луны сверкала, серебрилась водяная фигура, сидящая в одном из кресел, расчесывала струи-волосы и тяжело вздыхала.

Увидела Андрея и произнесла жалобно:

— Прости меня, добрый человек Андрей Ильич, что сбежала. Не часто мне с чистыми душами сталкиваться доводится и тем более беседовать.

Голос звенел колокольцем, струйками по камням.