Затем снизу поднялась комбу — округлая, глубокая, безымянная. Та самая, из-за которой хочется сразу же сделать второй глоток.
И вот тут в игру вступил перец.
Крупнодисперсный настаивался в даси сорок минут. И за это время бульон вытянул из него все возможные вкусовые нотки. Поэтому острота пришла не уколом, а разливом. Тёплая волна пробежала по нёбу. Это было невероятно уютно! Я не мог поверить, что перец может быть настолько дружелюбным и домашним.
За теплом развернулась древесина. Сухая… С чётким отпечатком времени.
Следом из-под неё показалась землистость с нотками мокрой коры и горечи. Но горечь была не злая. Она усиливала вкус и придавала вес всему остальному блюду.
И уже в самом финале, когда я думал, что всё закончилось — появилась она. Тонкая, почти невозможная нота цитрусовой корки! Такая светлая… Почти сладкая, словно в самом низу аккорда, кто-то держал одну высокую струну.
И это всё был только бульон!
Теперь я хотел попробовать с рисом.
И вот здесь случилось то, что я так долго ждал…
Рис успел впитать бульона ровно настолько, чтобы стать мягким сверху и остаться упругим внутри. Он лопался на зубах короткими сухими щелчками! Подрумяненная оболочка отдавала костром, дымком и сентябрьским двором.
Кусочки перца среднего размера, насыпанные на рис перед заливкой, не растворились в бульоне. Они попадались мелкими живыми искрами, и каждая вспыхивала отдельно. Коротко и весело! Будто кто-то щёлкал пальцами у меня в голове.
Потом дошёл огурец.
Мелко нарубленный, почти до состояния пюре, он ударил уксусно-солёным взрывом, и рот, который начал было привыкать и расслабляться, наконец-то, проснулся. За кислотой пошёл чеснок — яркий и насыщенный, прямиком из банки. За ним — укроп. Тот самый — зонтичный и дурацкий, из-за которого Настюша вспомнила детство и едва не всплакнула.
И следом — сало.
Тонкая, почти прозрачная полоска успела осесть, и жир разошёлся по поверхности бульона мельчайшими золотыми капельками. Он обволок язык, погасил кислоту, подхватил перец и понёс его дальше, глубже, туда, где вкус становился температурой. Амелия была права: перцу нужен был транспорт для полного раскрытия.
А потом наступило главное. То, ради чего всё это и затевалось. А именно — послевкусие.
Оно держалось долго. Я решил замерить по времени. Сначала соль и дым. Они пришли на пять секунд. Потом — рис. Ореховый и спокойный. Ещё восемь. Потом — огурец, короткой вспышкой, будто напомнил о себе и снова замолчал.
И последним — перец. Он не уходил вовсе. Специя просто осела в горле ровным теплом и осталась там… Прямо, как друг, который зашёл ненадолго, а потом приятная беседа затянулась. Он снял куртку. А ты налил ему чай. Или не чай… Тут уже зависело от темы беседы.