Это была блестящая по форме и дерзкая по содержанию пощёчина Баранову. Крог не просто предлагал защиту — он публично признавал мою ценность и одновременно демонстрировал Виктору его место. Толпа замерла в ожидании. Это был ход, достойный мастера. От такого предложения не отказывались.

«Ага, щас».

Я медленно повернул голову к Диме, встретив его уверенный расчётливый взгляд. Потом окинул взглядом его сестру, Катю, которая наблюдала с края, прикусив губу. Увидел, как в дверях, запыхавшись, замерла Маша, её глаза метались от меня к Баранова, а потом к Крогу, и в них читались тревога и какое-то стремительное решение.

— Дмитрий Анатольевич, — начал я, и мои слова упали в абсолютную тишину. — Я искренне тронут столь высоким предложением. Это большая честь, — я сделал небольшую паузу, давая этим словам просочиться в сознание всех присутствующих. Крог слегка кивнул, уже предвкушая согласие. — И я вынужден от неё отказаться.

Лёгкая судорога пробежала по лицу Димы. Недоумение, смешанное с досадой. Катя приоткрыла рот. Баранов фыркнул, но в его фырканье слышалось больше растерянности, чем злорадства. Маша, воспользовавшись моментом, резко шагнула вперед.

— Владимир, подожди! — её голос дрогнул. — Послушай меня… Наш дом… Мы тоже можем… — она споткнулась о слова, понимая, что её импровизированное предложение на фоне чёткого хода Крога выглядело жалко.

Но в её глазах горело что-то настоящее, не расчётливое.

Именно в этот момент, будто выждав самый пик напряжения, из-за спины Маши вышла ещё одна фигура. Высокая, подтянутая, в офигительно сексуальном алом костюме. Светлана Покайло, а за ней — лейтенант Васильева.

Взгляд Светланы скользнул по Баранову, по его «псам», задержался на мне. Она не сказала ни слова, просто заняла позицию наблюдателя, но её присутствие тут же наложило на всю сцену официальный, почти протокольный оттенок.

Время скрываться кончилось. Игра в кошки-мышки, в тёмные лошадки и безродных выскочек себя исчерпала. Прятаться дальше не имело ни малейшего смысла. Наоборот, сейчас требовалась максимальная ясность.

Я повернулся к Баранову, отсекая взглядом и Крога, и Машу, и весь этот шумный свет. Весь мой ленивый напускной цинизм испарился. Голос, когда я заговорил, был достаточно громким.

— Ты сегодня, Виктор Эльдарович, позволил себе слишком много. Ты назвал меня шавкой, дворнягой, грязью. Ты посягнул не просто на мою честь, а на честь моего рода. Ты требовал крови и угрожал расправой, как последний главарь уличной шайки, позабыв о том, что значит быть дворянином.

Баранов попытался перебить: