Игнатий Сергеевич хмыкнул, сел в кресло и откинул голову на высокую спинку, уставившись в потолочный светильник.

— И что ты предлагаешь? Рыться в завалах с лупой? Мы это уже прошли. Крог прочесал всё, что можно. Там чисто. Слишком чисто.

— Нематериальные завалы, — тихо, но чётко возразил Валлек. Он снова подошёл к окну, будто ища в падающем снеге подтверждение своим словам. — Энергетические. Остаточные следы системного вмешательства. Если Громов действовал на пределе, если он рвал что-то действительно масштабное, след должен был остаться. Не для наших приборов. Но для того, кто видит иначе.

В кабинете повисла пауза, настолько плотная, что тиканье часов стало похоже на удары молотка.

— Чёрная Сова, — без эмоций констатировал Игнатий.

Ему резко не понравилось это звучание. Сама мысль о привлечении этого… специфического актива из таллиннского резерва вызывала у него почти физическое отторжение. Её методы были не просто не академичны — они бросали вызов самой логике мироустройства, в которое Игнатий предпочитал верить.

— Она найдёт ответы там, где мы видим только пустоту, — не оборачиваясь, сказал Валлек. — Она посмотрит на то, что осталось от поля событий. Не на кирпичи и кровь, а на шрам в самой ткани происшедшего. Это даст нам понимание. Было ли это внешним изъятием, внутренним срывом или… переходом.

— Понимание, — с горечью повторил Игнатий. — Её «понимание» обычно порождает втрое больше вопросов, чем было, и требует отмыть руки с хлоркой после отчёта. Она видит слишком много. Иногда — то, что видеть не нужно никому.

— А альтернатива? — наконец обернулся Валлек. В его голосе не было вызова, только холодная констатация. — Мы можем продолжать гадать, рассылая агентов на всероссийский квест по поиску призраков. Или ждать, когда Громов объявится сам, возможно, уже с новыми хозяевами или с такими изменениями, что мы не сможем с ним работать. Сове нужно лишь место и разрешение взглянуть. Она не будет вмешиваться. Только диагностика.

Игнатий Сергеевич долго молчал. Он снова перебирал в уме нити, но те, что касались Чёрной Совы, были всегда тёмными, скользкими и неприятно тёплыми на воображаемом ощупь. Однако нить с Громовым и Барановой была вовсе не тонкой — она была оборвана, и этот обрыв резал ладонь, грозя потерей контроля над всей тканью.

Рискнуть или смириться с пустотой? Пустота в их деле была хуже любой, даже самой чудовищной конкретики. А Ладога-1 не ждала. Осталось чуть больше двух недель, до Высшего Разлома. И Громов нужен был ему.

— Ладно, — выдохнул он, и это слово прозвучало как капитуляция перед неизбежным. — Звони в Таллин. Договаривайся о её выезде на место. Но только на осмотр. Никаких… самостоятельных действий. И чтобы её отчёт шёл исключительно через тебя. Я не хочу, чтобы эти визионерские бредни разошлись по всем инстанциям. Крогу и другим — ни слова. Говорим, что привлекаем узкопрофильного специалиста по нестандартным материальным следам. Понятно?