— Вы елку нарядили? — неожиданно спрашивает.
— Зачем вам это? — переспрашиваю я. Конечно же, не про елку.
— Если я скажу, что вы с Артуром мне симпатичны, вы поверите? — жует медленнее.
И смотрит в глаза, сжигая.
— Нет. И мне все равно, кто вам симпатичен. Какое это имеет значение?
Я теряюсь, начинаю все ронять, а Адамиди продолжает:
— Если мать намеренно скрывает ребенка, то это может быть расценено судом как злоупотребление родительскими правами. Такое поведение может негативно сказаться на вашей позиции в суде и увеличить шансы отца на удовлетворение его требований.
— Хорошо! — чуть не плача, сев напротив и всплеснув руками, произношу я. — Что вы предлагаете?
Меня аж трясет. Я не люблю эти разговоры. Как это могло случиться? Мише не нужен был сын.
Адамиди откладывает ложку, его взгляд сосредоточен. Он не предлагает мне сдаться или отказаться от своих прав. Наоборот, он предлагает мне стратегию, основанную на знании закона и понимании человеческой психологии.
— Я предлагаю вам не сопротивляться установлению отцовства, — его голос становится мягче. — Это не поражение, а скорее тактический ход. Если мы признаем отцовство добровольно…
— Мы? — усмехаюсь я.
— Мы сможем контролировать процесс.
— Я руку свою не смогла проконтролировать, когда чашку глинтвейна на вас вылила!
— Это другое, Вера! Соберитесь. Мы сможем договориться о порядке встреч. О его участии, но на наших условиях!
— Все равно не понимаю, зачем вам это!
Отчаянно тру несуществующее пятно на столе.
— А еще я предлагаю нарядить елку!
Глава 8
Вера
В дом вместе с Адамиди врывается морозный воздух, пропитанный ароматом хвои. Его добыча — величественная сосна из леса. Артурка в диком восторге, прыгает вокруг гостя, словно маленький зверек, помогая втянуть дерево внутрь и стряхнуть снег с одежды Ареса. Признаюсь, картина трогательная и милая, особенно то, как на черных волосах Адамиди, словно бриллианты, искрятся снежинки.
— Вы понимаете, что это противозаконно? — мой голос звучит мрачно и назидательно. — Надо было покупать елку на елочном базаре!
Вместо ответа Адамиди жадно на меня смотрит, на его губах появляется хитрая ухмылка. Он пытается заразить меня своей страстью, своей дерзостью, своим нежеланием подчиняться правилам. Прищуриваюсь, будто только что разгадала главную тайну века.
— Вы на меня поспорили? — интересуюсь я, пытаясь понять, что скрывается за этой игрой в хорошего олигарха.
— В каком смысле? — отвечает он, скидывая пальто.
И, положив пахучую сосну на пол, позволяет снегу таять, оставляя на ламинате мокрые следы.