— Я… прости, Егор… — прошептала Маришка, губы едва шевелились. — Я хотела тебе помочь… не смогла… прости…

Голос её уже уходил, растворялся в ночи.

— Я тебя не забуду…

Это были последние ее слова.

Её тело обмякло, она повалилась грудью на решётку. Руки соскользнули, пальцы заскребли по прутьям и замерли. Глаза остались открытыми — широко, неподвижно, будто она всё ещё смотрела на меня, только уже откуда-то издалека.

Я стоял внизу и ничего не мог сделать.

И тогда над её телом вырос силуэт.

На фоне чёрного неба, где звёзды уже казались тусклыми, как белесый пепел, показался Силантий. Крепкий, бородатый, с расправленными плечами. В руке у него был нож. Клинок темнел от крови. С острия медленно срывались капли. Одна упала мне на щёку. Тёплая. Вторая — на нос.

Я машинально провёл пальцами по лицу, растёр кровь. Она размазалась по коже, липкая и густая. Пальцы сжались в кулак. Внутри поднималась тихая, безумная ярость.

— Сука, — процедил я сквозь зубы. — За что ты её убил?

Я сказал это тихо, но в тишине слова прозвучали так, будто грохнул выстрел.

Силантий медленно вытер клинок о рубаху Маришки, размазав по белой ткани ещё больше крови, потом посмотрел вниз, на меня.

— За что? — переспросил он неторопливо. — За то, что предала общину. За то, что чужака спасать вздумала.

Он сплюнул в сторону.

— У нас за такое милости не бывает. Закон един для всех. И для баб, и для мужиков. А ты, городской, ещё спасибо скажи, что я быстро её отправил на тот свет. Без мучений.

Нож в его руке блеснул снова.

— Кто предаёт свою общину, — сказал староста, глядя на меня сверху вниз, — тому здесь делать уже нечего, пора в мир иной. Их примет Бог, если примет.

Он говорил спокойно, будто читал проповедь, а не стоял над телом убитой девушки с окровавленным ножом в руке.

— А завтра умрёте вы. Во славу нашего поселения. Это будет не просто казнь. Это будет подношение Богу. Жертвенная смерть. И все увидят её, все станут смотреть.

— За что? — хрипло спросил я, чувствуя, как кровь стучит в висках. — За что ты хочешь нас убить?

— Ну как за что? — развёл он руками, словно удивляясь моей наивности. — Вы убили моего сына. А теперь ещё и Маришку, бедную девочку. Вот она лежит, юная девка с огромной раной в боку. Вы пытались сбежать и убили её, но я вам помешал.

Он говорил это так уверенно, что на миг можно было усомниться в собственной памяти.

— Ах ты, сука… — процедил я сквозь зубы. — Ты же её убил. Я всем скажу.

Силантий прищурился, наклонил голову.

— А поверит ли тебе кто? — ухмыльнулся он. — Ты чужак, городской. А я — староста. Мне верят. Мне верили двадцать лет. И будут верить дальше.