Спокойно, насколько мог, я поднял голову и сказал:

— А теперь ты будешь говорить всем, что я убил и Григория?

Силантий медленно кивнул.

— Буду.

Он снова наклонился, вытер нож. На этот раз — о брюки Гришки. Будто они были просто тряпкой.

— Ты убил его, — продолжил он ровно. — Ты убил Маришку. Ты убил моего сына. Ты хотел сбежать. И все в это поверят.

Он говорил без тени сомнений, как человек, который за двадцать лет накрепко привык, что его слово — здесь истина и закон. Иного не бывает.

— Итого, — неторопливо проговорил староста, глядя на нас сверху вниз, — на вашей совести три загубленные души.

Он подопнул ногой бесчувственные тела, словно проверял, не шевелятся ли, не оживут ли.

— Толпа будет очень рада увидеть, как вы гибнете в страшных муках. Поверьте мне, вы умрёте не сразу. Вы будете умирать долго, медленно и мучительно.

Он наклонился ниже, и его тень легла на нас темным пятном.

— Вы ещё позавидуете этим двоим. Завтра, когда всё поселение соберётся, когда костёр разгорится как следует, каждый увидит, что бывает с предателями и убийцами.

Инга рядом со мной стояла неподвижно. Лицо её в темноте было белым пятном.

— Ты врёшь, — спокойно сказал я. — Ты сам их убил. И ты это знаешь.

Силантий усмехнулся.

— Я-то знаю. Но поверят мне.

Он выпрямился.

— Спите, городские. Завтра у вас будет великий день — день очищения.

* * *

Утро началось тревожно.

Я не сомкнул глаз ни на минуту. Сначала думал, что усталость возьмёт своё, организм выключится сам, как это бывает после перегруза. Но нет. Тело ныло, голова гудела, а сознание оставалось ясным и настороженным.

Селена тоже не спала. Хотя, честно сказать, я и не знал, нужно ли ей теперь вообще спать. Я почти не слышал даже её дыхания, так тихо она сидела. Молчала почти всю ночь.

И только под утро, когда воздух стал холоднее и где-то в стороне деревни раздался металлический звон, похожий на звук колокола, она произнесла:

— Егор, если ты хочешь выжить, мы должны объединить силы.

Я не ответил.

Звон повторился.

Это оказался не колокол. Как мы позже поняли, это был кусок рельса, подвешенный на перекладине. По нему били железным прутом. Удар — длинная дрожащая вибрация. Потом короткий. Снова длинный. И следом серия частых тревожных ударов.

Звук был особенный. Наверное, для них это был сигнал всем собираться на суд.

Сначала послышался скрип дверей. Потом шаги, шорохи, голоса. Люди высыпали из домов и стали стекаться к площади.

Площадь — это, конечно, громко сказано. Это было расширение единственной улицы у дома старосты. Пятно утоптанной земли, там, где обычно собирали сход.