— Это для чего же? — изумилась начмед.

Видимо, она отвыкла от возражений со стороны подчинённых.

— Ну, если я пишу объяснительную, то я имею право ознакомиться с материалами, составленными на меня, — улыбнулся я ей. — Я уверен, что материалов нет, ибо Вы не проводили расследования, поэтому прошу только то, что есть у Вас на руках. Жалобы.

— И что это Вам даст? — старушка была ошарашена.

— Ну, дело в том, — я запнулся. Я ведь не знал ни имени этой серьёзной женщины, ни отчества, — что я принял всех записанных ко мне пациентов. Их амбулаторные карты заполнены и лежат в моём кабинете. А значит, эта жалоба, — указал я на бумаги перед начмедом, — клевета. Я не мог отказать в приёме пациента, который не был ко мне записан.

— Прям клевета? — уточнила начмед.

— Учитывая, что она в письменном виде и ответом на неё предполагается моё наказание, вполне подходит под определение клеветы, — пожал я плечами.

— Поэтому мне нужны данные жалобщика, чтобы подать в суд.

Я сделал небольшую паузу.

— Что же по поводу противоречий с главным врачом, то мне хотелось бы увидеть формулировку. В чём нарушение медицинской этики и деонтологии и с чьей стороны. И указано ли там, что Василий Васильевич позволил себе нарушение трудового законодательства, требуя от подчинённых действий, не входящих в их должностную инструкцию.

— Впервые вижу такого наглого молодого человека! — заметила начмед.

На её лице появилась улыбка.

— Но Вы мне нравитесь. Бойкий мальчик.

— Спасибо, — поблагодарил я. — А что касаемо пациента с ножевым ранением. Так мы не ставили его жизнь под угрозу, а спасли её, — я умолчал о том, что Аболтусов вытащил нож. — Мы остановили кровотечение. Если бы не мы, мужчина умер бы от кровопотери, не доехав до БСМП. Если для Вас принципиально увидеть изложение этого в письменном виде, я с радостью это сделаю.

— Так? — она облокотилась на правый подлокотник кресла и закинула ногу за ногу, с интересом наблюдая, куда всё вырулит.

— Только мне придётся также там указать, что Ирина Леонидовна пыталась препятствовать оказанию помощи, а также нарушала нормы медицинской этики и деонтологии, — закончил я.

Аболтусов стоял с открытым ртом, не веря своим глазам.

Мы погрузились в тишину. Не знаю, сколько это продолжалось. Мы стояли напротив стола, за которым, развалившись, сидела пожилая начмед. Никто не проронил ни слова. Все выжидали и обдумывали. Оценивали риски.

Как вдруг за нашими спинами открылась дверь.

— Людмила Николаевна, — шёпотом проговорила секретарша, протискиваясь между нами к начмеду.

— Не время, Машенька, — услышала она в ответ.