— Дорогая, — вымолвил, с усилием сдерживая раздражение, — у нас пока нет детей.

— Ты не понимаешь! Никогда не понимаешь меня! Почему, ну почему ты такой чёрствый, Ханс⁈

— Но у нас нет детей…

— Но будут же! А эта ужасная война…

— Какая война? — испугался доктор.

— Которая когда-нибудь будет, — пояснила я. — Моему отчиму нужна ваша помощь, мэтр Ханс. Он упал, ударился головой и потерял сознание.

Бюргер поджал пухлые губы. Голубоватые глаза заледенели.

— Ваша матушка не расплатилась со мной за прежний вызов.

— Но отчим может умереть!

— Вот пусть сначала расплатится, а потом умирает.

— Ханс, Ханс, как ты можешь быть таким жестоким к людям? — всхлипнула Эльза. — Мы все умрём! От голода и холода… А дом сгорит в пожаре…

— Этого хватит?

Я протянула корыстному доктору серебряную чешуйку, полученную от Мариона. Тот бережно забрал. Погладил жену по поникшей голове.

— Эльза, успокойся! Я велю спрятать зерно в подполье, и оно не сгорит. Его будет столько, что мы проживём счастливо до самой смерти внуков наших внуков. А сейчас, извини, дорогая, мне пора: пациент ждёт.

И он поспешно принялся спускаться. Ортанс, снова невозмутимая и чопорная, подала хозяину шляпу, плащ и докторский сундучок.

— Но в подполье зерно съедят мыши! — закричала умная Эльза.

Однако Ханс уже закрывал за собой дверь.

* * *

Незадачливый папаша очнулся ближе к вечеру. Не от раны, она оказалась несущественной, хотя мэтр Ханс и велел больному лежать неделю, а лучше две. От алкогольной невменяемости. Мы как раз ужинали, когда на пороге столовой появился Гастон. И это был уже совершенно другой Гастон. Маленький, жалкий, словно убавивший и в высоте, и в ширине, и в весе. Он комкал фетровую шляпу и нерешительно мялся.

— Бель… Как ты хороша сегодня! Это платье тебе определённо идёт. Дочурка, у тебя самая лучшая в мире маменька. Как тебе повезло, что Бель согласилась выйти за меня замуж и подобрать двух сиротинушек… хе-хе.

— Садись есть, — хмуро отозвалась маменька.

— Мне бы… ну… голова очень болит… опохмелиться бы, а?

Гастон с надеждой посмотрел на жену. Это был робкий взгляд, способный разжалобить камень. И мохнатые бровки, словно два шмеля, образовали треугольник. И сизый носик-капля был трогательно-жалок. Маменька нахмурилась.

— Сядь и ешь суп, — процедила она.

— Бель…

— Гастон, сядь и ешь суп.

И мужчина послушался. Опустился на краешек лавки, всё также не выпуская измученную шляпу из рук. Золушка налила похлёбку в его миску, отрезала хлеба, протянула ему. Папенька взял, той же рукой, что держал шляпу. Смутился, неловко положил головной убор рядом на стол. Потом суетливо переложил на лавку.