— Я понял.

Он вышел в приемную, тихо прикрыл за собой дверь и, даже не взглянув на улыбнувшуюся ему секретаршу, пошел на выход, не сбавляя шага. Лицо у него было спокойное. Только в серых глазах появился новый, жесткий блеск.

Внизу уже зажгли вечерний свет. По коридору, через открытое настежь окно, тянуло легким сквознячком. Где-то в конце этажа дежурный сержант что-то записывал в журнал. Две машинистки курили на лестнице, негромко обсуждая покупки. Обычная служебная жизнь большого ведомства.

Но Игнатов уже думал не о ней. В голове быстро, почти по-боевому, раскладывались люди. Их адреса, старые связи, чьи-то долги, чьи-то амбиции, чья-то ненависть к блатным, у кого треснула жизнь после Афгана, кто злой, кто голодный, кто умеет молчать.

Потапов сейчас делал большую ставку. Очень большую. И Игнатов хорошо понимал — если собрать группу правильно, она пригодится не только генералу. Именно эта мысль мелькнула у него самой первой, когда он вышел из здания в теплый московский вечер. И он не стал ее от себя отгонять.

* * *

Утро во дворе у Татьяны Владимировны всегда начиналось со звуков. Сначала глухо стукнула крышка ведра. Потом за стенкой кто-то закашлялся так, будто спал всю ночь в цементе. Следом скрипнула калитка, зашуршали чьи-то тапки по двору, и уже потом, как завершающий аккорд, хозяйка громко, с досадой в голосе, сказала кому-то через забор.

— Софа, да я вас умоляю, ну не вешайте вы снова свои простыни на мою сторону. У меня и так тут уже курорт, а не двор.

Я открыл глаза и несколько секунд просто лежал, глядя в потолок. В комнате было уже светло, но еще не жарко. После корабля, после сырой ночи на берегу, эта тесная пристройка вдруг начала ощущаться почти роскошью. Четыре стены. Кровать. Щеколда. Умывальник во дворе. И главное — предсказуемость. Здесь меня хотя бы не ждали с ножом за дверью.

Я сел на кровати, осторожно потянул бок. Гематома еще ныла, но уже не так, как в первый день. Плечо тоже тянуло меньше. За два дня я отоспался, отъелся, привел в порядок голову и тело, понемногу включился в городской ритм. Купил на толкучке еще одну рубашку, дешевую легкую ветровку, кепку, спортивную сумку попроще. Постригся. В зеркале парикмахерской на меня уже смотрел не человек, которого ночью выбросило на камни, а вполне обычный молодой отдыхающий или приезжий по делам — из тех, что летом шляются по Одессе десятками тысяч. Именно это мне и было нужно.

Во дворе Татьяна Владимировна уже хозяйничала под навесом у питавшейся от газового баллона плиты.

— Доброе утро Татьяна Владимировна! — Вежливо здороваюсь и иду умываться.