За два с лишним года, что меня здесь не было, страна изменилась очень сильно. Она уже не была прежней, хотя внешне все еще старательно делала вид, что в ней все по-старому. Вроде бы те же самые лозунги на зданиях, те же портреты на досках, те же газетные шапки, где все правильно, идейно и от имени народа. Но за этим уже чувствовалось что-то совсем другое. Будто в старом крепком доме, по стенам начали понемногу ползти трещины. Это еще не обвал, не катастрофа, но если знаешь, как это выглядит, то уже не ошибешься.

Тем интересней было замечать произошедшие изменения, потому что я точно знал, к чему все это приведет в итоге. Многое, конечно, уже забылось по прошествии времени, но общий вектор на развал страны, не забудешь никак. Было очень интересно отмечать, как обычные люди воспринимают идущие в стране перемены. Поэтому я везде смотрел во все глаза и слушал в оба уха, делая для себя некоторые далеко идущие выводы и вспоминая себя прошлого в это же время.

Утром я обычно выходил из дома пораньше. Татьяна Владимировна уже хозяйничала во дворе, ставила кастрюлю на плитку под навесом, перекидывалась через забор колкостями с соседкой Софой, а я шел к морю или просто бродил по району, присматриваясь к уличным сценкам.

Одесса летом жила шумно, открыто, с ленцой и одновременной деловитостью южного города, который и отдыхает, и зарабатывает на отдыхающих сразу. На лавках у дворов уже с утра сидели бабы в халатах, обсуждали кого-то из родственников, цены на рынке, дефицит, кто и что «достал», где выбросили колбасу, а где «опять ничего нет».

У пивных точек мужики толклись еще задолго до обеда, хотя антиалкогольная кампания уже шла полным ходом. Кстати, как показатель произошедших перемен, было повсеместное исчезновение громоздких, но солидных пивных кружек, из которых раньше пили пиво во всех пивнушках страны. Теперь их заменяли обычные поллитровые, или литровые банки. Пивные кружки исчезли как по мановению волшебной палочки — раз и нет.

Вот это, пожалуй, лезло в глаза особенно. Горбачевская борьба за трезвость вроде бы шла полным ходом, а по факту жизнь вокруг стала еще кривее. Нормально выпить людям стало труднее, зато самогон гнали едва ли не в каждом дворе, одеколон и прочую гадость жрали уже совсем отчаявшиеся, а разговоров о том, где «достать выпить по-человечески», стало в разы больше.

На пляже мужики в тени навеса говорили о том, что виноградники по стране вырубили как дураки, а толку — ноль. Вместо качественного продукта пошел сплошной «шмурдяк». Один, с белыми от соли плечами, зло говорил, что раньше, мол, человек после работы мог свободно взять бутылку нормального вина и, никому не мешая, культурно отдохнуть в хорошей компании, а теперь, приходится искать какую-то бормотуху и от всех прятаться словно ты украл, а не купил. Ему охотно поддакивали. Причем, делали это не шепотом, как раньше, а уже почти в полный голос.