Вот это тоже было новым. Люди стали говорить свободнее. Злее. Уверенней. Словно почувствовали, что прежняя грань дозволенного куда-то отъехала, и пока никто не знает, где теперь новая. Раньше в публичном месте так легко не обсуждали решения сверху, как выходку какого-нибудь соседа-идиота. А теперь — пожалуйста. Не все, конечно. Многие по старой памяти еще оглядывались. Но сама интонация изменилась. Страна начала уже разговаривать по-другому.

И к власти люди начали относиться иначе. Ругали ее и раньше, но в основном на кухнях, вполголоса, боязливо оглядываясь на стены. Теперь о ней все чаще говорили открыто — не только о местной, но и о центральной.

Первый день я почти целиком просидел у Татьяны Владимировны дома. С утра припекло так, что даже до моря тащиться не хотелось. Хозяйка включила телевизор, который стоял во дворе и делала закатки на зиму в летней кухне. Я, делая вид, что просто валяюсь на гамаке в тени деревьев, внимательно слушал все подряд: новости, какие-то интервью, разговоры про ускорение, хозрасчет, кооперацию, обновление, новые подходы.

Слова были еще советские, правильные, но за ними уже чувствовалась растерянность. Будто наверху сами не до конца понимали, во что влезли, и теперь пытались словами удержать то, что уже начинало расползаться по швам.

Вечером Татьяна Владимировна прямо во дворе чистила баклажаны в большой эмалированный таз и краем уха слушала программу «Время».

— Опять языками мелют, — недовольно буркнула она мне, когда я подошел и сел на стул стоящий рядом. — Все у них то ускорение, то перестройка, то новое мышление. А нормальной колбасы как не было в магазинах, так и нет.

— Может, потом будет, — сказал я нейтрально, точно зная, что колбаса то, как раз появится. Правда многим, ее не на что будет купить.

— Ой, молодой человек, — фыркнула она. — Вы мне это «потом» не продавайте. Я в этой стране столько этих «потом» видела, что на три жизни хватит. Сейчас одно вижу: люди стали нервные, наглые и жадные. Это мне больше всего не нравится.

Она сказала это без политики, без умных слов, но очень точно. Именно так все и ощущалось. Нервные, наглые и жадные. У кого-то появлялись деньги, у кого-то только разговоры о деньгах, а у большинства — только ощущение, что вокруг кто-то уже начал жить иначе, быстрее и богаче.

Это особенно хорошо ощущалось в городе. Кооперативы лезли в глаза как тараканы из щелей. На вывесках, в объявлениях, в разговорах людей. Где-то открыли кооперативное кафе, где цены такие, что обычному советскому человеку проще в обморок упасть, чем поужинать. Где-то начали шить «настоящую фирму». Где-то кто-то уже «крутился» при рынке, при овощебазе, при гаражах, на шабашках, в частном извозе. И рядом с этими поднявшимися кооператорскими делягами уже начали появляться другие фигуры — крепкие коротко стриженные ребята, чаще из спортсменов или из тех, кто недавно вернулся из армии, особенно из Афгана.