— Дождь, — сказал он, — давай зайдём в тамбур.

— Ты что-то хочешь сказать? — наконец выдавила я, и мой голос прозвучал как-то неестественно громко в тишине.

— Мы намокнем, иди сюда, — и он, взяв меня за руку, потащил за собой. Но едва мы оказались в тамбуре, спрятанные от дождя, наклонился вперёд с явным намерением поцеловать, или, вернее, обслюнявить, потому как по-другому он просто не умел.

Я, словно не увидев его движения в полумраке, проскользнула в палатку, случайно развернув руку, в которой держала кружку, и нечаянно выплеснула кофе на дощатый пол. Когда Валера шагнул за мной, я медленно повернула голову, встречаясь с ним взглядом. В его глазах мелькнула какая-то надежда, смешанная с тревогой. Я знала, что он ждёт от меня чего-то. Возможно, подтверждения его страхов или, наоборот, успокоения. Но сейчас я не могла дать ему ни того, ни другого.

— Нет, — сказала я, и мой голос не дрогнул. Словно робот, без всяких эмоций.

Он кивнул, но это был не тот кивок, который означает понимание. Это было скорее движение человека, который просто пытался убедить себя, что всё в порядке. Или был в этом искренне убеждён. Его взгляд метнулся по сторонам, и я увидела, как он сжал кулаки.

Вспомнил и решил поговорить о нас. О том, что происходит, или, скорее, о том, что перестало происходить. Я догадалась, что он заметил мою отдалённость, мою усталость от всего. Я словно прочувствовала всё то, что чувствовала Ева, и вдруг поняла: он боится. Боится услышать то, что я уже давно решила для себя. Что давно решила для себя и Ева. Просто тело Бурундуковой мне не хотело подсказывать, будто уверенное в том, что я сама это разгадаю и сама всё решу.

Но сейчас, в этот момент, я не могла. Не могла вытаскивать из себя слова, которые могли бы ранить его ещё больше. Не могла смотреть в его глаза и видеть там отражение своей собственной нерешительности. Мне хотелось просто раствориться в этом дожде, в этой тишине, в этом запахе кофе.

— Ева?

Я покачала головой.

— Нет. Мне пора.

Его плечи опустились. Он снова посмотрел на меня, и в этот раз в его взгляде было что-то похожее на смирение. Он понял, что я не буду говорить. Не хочу. Должен был понять, что моё молчание и отстранённость говорят громче любых слов.

Я обошла его. Он не сделал попытки меня остановить, наоборот, отстранился как от удара и просто смотрел вслед. Как я иду к выходу, как сдвигаю брезент, как выхожу под моросящий дождь.

Я знала, что он не пойдёт за мной, что останется там, с его дёрганными взглядами и невысказанными словами. И я знала, что это было не прощание, а скорее пауза, которая могла растянуться на неопределённый срок или же стать финалом. Я не знала, что будет дальше, но в данный момент мне было важно только одно — уйти. Уйти от его нервозности, от его невысказанных вопросов, от той тяжести, которая повисла между нами, как невидимая стена.