Пока избавлялась от улик, в вагон прошла горластая дамочка и подняла почти всех громкими выкриками: «Лимонад, пирожки с капустой и картошкой!»

Я обалдела от неё. В Симферополе, чуть сбоку от вокзала, сидела бабушка с большим алюминиевым баком и продавала эти самые пирожки. Во всяком случае, они были очень похожи. Я прямо около неё слопала один с картошкой и один с капустой. Она мне их завернула в кусок газеты «Правда», и я, чуть ли не обжигаясь, их ела. Цена на них была пять копеек.

Эта грамотная пыталась втюхать, мало того что абсолютно холодные, так ещё и по тридцать копеек!

Наглость! Мне за бабушку стало обидно. Она их жарит, старается, а приходит вот такая работница поезда и скупает оптом, а потом бизнес на голодных пассажирах делает.

Ребята и девчонки спросонья соображали не ахти, но полезли по карманам выуживать мелочь. Ну я и поинтересовалась, почему пирожки, к тому же холодные, по такой завышенной цене.

Продавщица из продуктового магазина в Кишинёве, из которого меня доставили к Мамочкину, в сравнении с этой мегерой была просто одуванчиком.

Я за месяц пребывания в этой эпохе поняла, что дети выживали только одним способом: полное подчинение старшим. Шаг влево, шаг вправо — попытка к бегству. Имеешь своё мнение — сейчас в милиции разберутся, кто из нас холоп.

Но даже те, кто на меня орал или пытался это сделать, держались в каких-то рамках, за которые не переступали, как волки за флажки.

Эта пацанка была младше меня, в том смысле, что младше Синицыной. Лет двадцать восемь — двадцать девять от силы, хотя по её потасканному виду можно было и больше дать.

Словно не видя, что вокруг находятся, по сути, несовершеннолетние дети, она обложила меня почти матами, слегка завуалированно, но смысл это не меняло. Что я проститутка малолетняя и по мне плачет тюрьма, детская комната и колония. Именно в таком порядке. А потом прошлась по моим недоделанным шортам.

Шорты как раз были доделаны и сидели на мне отлично, визуально удлиняя ноги.

Так и тянуло этими пирожками заткнуть ей рот, и только вежливое воспитание не позволило. Просто спросила, когда она, заткнувшись, переводила дух:

— Тебя что, сбросить до заводских настроек? Так сейчас сделаю. Разоралась она, как свинья. Пролетарий, обкладываешь пошлиной? А это, между прочим, называется спекуляцией, и можно запросто срок схлопотать'.

— Я тебе сейчас сделаю, — пообещала она и умчалась обратно, подхватив обеими руками свой тазик.

— Ну и чё ты сделала? — спросил Виталик. — Есть охота, хоть по пирожку накатить можно было.

— А что я сделала? — возмутилась я. — Просто спросила, почему пирожки по такой завышенной ставке.