— Она справляется, — сказал Этьен просто. — Лучше, чем многие, кто занимался этим всю жизнь.

Отец молчал несколько секунд. Потом повернулся к Аннет — и она увидела в его глазах что-то, чего давно не видела: не тревогу и не усталость, а что-то похожее на покой.

— Я не должен был беспокоиться, — сказал он негромко.

— Нет, — согласилась Аннет. — Но я понимаю, почему беспокоился.

После обеда они вышли во двор, и она показала ему загон — всех овец по именам, большой выгон, сарай с запасами шерсти. Отец слушал серьезно, как слушают важный доклад, и только когда Сажа немедленно потянулась к пуговице на его камзоле, позволил себе усмехнуться.

— Характером в тебя, — сказал он.

— Это комплимент? — уточнила Аннет.

— Разумеется, — ответил граф.

Вечером, когда Этьен ушел, а лакей устроился в каретном сарае, они с отцом сидели у огня вдвоем — как не сидели, наверное, с тех пор, когда она была совсем маленькой и еще не знала, что отцы умеют уставать.

— Деньги придут через неделю, — сказала Аннет. — Вторая поставка закроет остаток. Долг будет погашен полностью.

— Я знаю, — сказал отец. — Ты написала.

— Тогда зачем приехал?

Он помолчал, глядя в огонь.

— Хотел увидеть тебя, — сказал он наконец просто. — Не цифры. Тебя.

Аннет смотрела на него — на этого постаревшего, похудевшего человека с белыми волосами, который когда-то казался ей непоколебимым, как стены особняка, и который так же, как стены, оказался уязвимее, чем выглядел.

— Я здесь, — сказала она.

— Вижу. — Он повернулся к ней. — И вижу, что тебе здесь хорошо.

Это прозвучало не как вопрос, но она ответила:

— Да. Хорошо.

— Этот молодой человек, — начал отец осторожно.

— Папа.

— Я просто спрошу.

— Это партнер, — сказала Аннет. Потом помолчала. — И не только партнер.

Отец кивнул — без лишних слов, без расспросов, с тем спокойным принятием, которое, как она теперь понимала, всегда было его настоящей силой — не громкой, не очевидной, но настоящей.

— Он хорошо говорил о деле, — произнес граф наконец. — И смотрел на тебя правильно.

— Как это — правильно? — спросила Аннет.

— Так, — сказал отец, — как смотрят на что-то важное. Не на красивое — на важное. Это разные вещи.

Аннет не ответила. Просто смотрела в огонь и чувствовала, как что-то внутри — давнее, детское, давно привыкшее сжиматься — наконец, медленно и окончательно, разжалось.

Отец уехал на следующее утро — рано, пока туман еще лежал над полем. На прощание он обнял ее у калитки — крепче, чем вчера, и дольше.

— Матушка гордилась бы, — сказал он тихо, и Аннет поняла, что он говорит не только о деньгах.