Позволила остаться с ней». — Я тоже верю, — сказал я. В её голове стало тихо. До неё только теперь дошло осознание, что я отвечал на её мысли. «Так это… правда?» — Правда, — ответил я. Опять напряжённая тишина в её голове. — Наверное, это моё наказание… «За что?» — Ты поверишь, если я скажу, что в прошлой жизни был женщиной? В её мыслях проскользнула улыбка: «Быть мужчиной — это наказание?» — Никогда не думал об этом в таком ключе… «Я тоже за что-то наказана… им?» Впервые я не знал, что ответить. «Почему ты молчишь?» — Потому что не знаю, что сказать. «А за что наказан ты?» — Моя душа совершила страшную ошибку, — впервые в этой жизни я кому-то открыл свою тайну. Айрин не посчитала меня сумасшедшим. В её мыслях не было недоверия или осуждения. — Ты, правда, веришь мне? «Ты же мне поверил…» Отрицание Айрин приходила ко мне на исповедь каждое воскресенье. По утрам ежедневно посещала церковь, но как будто не слышала молитвы, а была увлечена холстом, палитрой красок и кистью. Я запрещал себе смотреть на неё, боялся, что в моём взгляде кто-нибудь прочтёт то, что я хотел бы скрыть. Потому что стыдился — чувствовал, что отношусь к ней иначе, не как к другим прихожанам. И я не хотел, чтобы это почувствовал кто-то ещё. Я не хотел, чтобы это почувствовала Айрин. Но она как будто желала выпытать у меня это признание. Вытащить его из меня. Так пронзительно смотрела на меня каждый раз, будто пыталась разглядеть сквозь кожу и кости мою душу. А моя душа… принадлежала Всевышнему. Порой люди сами строят преграды: между собой и другим человеком, между собой и своими мечтами, между собой и своими чувствами. Прячутся за невидимой стеной, но втайне надеются, что другой человек, мечты или чувства пробьют её, вне зависимости от толщины и материала. Айрин пыталась разрушить мою стену. «Ты единственный, кто меня слышит» , — призналась Айрин на исповеди. Она рассказывала мне о своём хобби, о том, с каким удовольствием смешивает краски, чтобы подобрать нужный оттенок. В то утро, когда я заметил её у выхода, она рисовала меня. — Ты очень талантлива, Айрин, — честно сказал я, когда она подарила мне этот портрет. «Я мало рисовала до…» — До изнасилования? — продолжил за неё я. «Да». — Иногда истинный дар в человеке открывается не в лучшие моменты его жизни. «Маме не нравились мои рисунки. Она считала меня… бездарностью. Когда я нарисовала её, она порвала портрет». — Ты точно не бездарность. И мне нравится мой портрет. «Ещё я люблю рисовать небо…» — Почему именно небо? «До встречи с тобой