Григорий Алексеевич только головой покачал. А Кирилл, разглядывая доктора, подумал, что выглядит он, как говаривали адапты, «так себе». За три месяца его отсутствия Григорий Алексеевич здорово осунулся и даже как будто постарел.

— Ты и в самом деле планируешь сопротивляться? — сочувственно поинтересовался врач. — Очень глупо, не ожидал от тебя. Нас ведь больше, а ты пока еще слаб, как котенок. Справимся и силой лекарства введем.

Небрежность тона, которым это было произнесено, вдруг до боли напомнила Толяна. Кирилл почувствовал, что закипает.

— Возможно, — прикладывая немало сил к тому, чтобы не нагрубить, согласился он, — со мной по-всякому справлялись.

Медленно — пальцы пока еще плохо слушались — расстегнул больничную сорочку. Спустил ее с плеч, демонстрируя Григорию Алексеевичу исполосованную спину:

— Видели же, наверняка? Их тоже было больше. Желаете уподобиться?

Удар достиг цели — Григорий Алексеевич задохнулся от негодования.

— Что ты… Как ты можешь так говорить⁈

Кирилл, надеясь, что сумел не дрогнуть лицом, пожал плечами:

— Вы же можете угрожать.

Он снова надел пижаму и откинулся на подушку, мимоходом подумав, что год назад забился бы в покаянной истерике от одного только подобного тона из уст ли Григория Алексеевича или любого другого обитателя Бункера — неважно.

Сейчас себя виноватым не чувствовал. На войне — как на войне. И от души надеялся, что разгневанный Григорий Алексеевич не заметил, насколько тяжело даются пациенту даже эти простые движения — от того, что пришлось шевелиться, замутило, и палата поплыла перед глазами.

Кирилл терпеливо переждал, пока кружение закончится. Уточнил:

— Так как, созовете консилиум? Или мне еще и голодовку объявить?

Григорий Алексеевич долго укоризненно посмотрел на него. В этот момент Кирилл впервые увидел на лице врача выражение, которое потом, на протяжении разговора, так бесило — снисходительной жалости.

— Бедный ты мой, — непонятно вздохнул Григорий Алексеевич. — Как же тебе мозги-то вывихнули… Ладно. Хочешь — поговорим. Ты, вижу, и впрямь окреп… А насчет голодовки — позавтракать не желаешь для начала? Поверь моему опыту, на сытый желудок общаться приятнее.

Думал Кирилл недолго:

— Не желаю. Спасибо.

Немедленно проснувшаяся при слове «позавтракать» утроба настоятельно утверждала об обратном — верный признак того, что он действительно выздоравливает, — но Кирилл слишком хорошо помнил о том месте, откуда сюда прибыл. Где еда не всегда содержала в себе только питательные вещества… Черт его знает, чего могут в кашу или в кисель подмешать, еще нахреначат успокоительного по доброте душевной. Обойдемся без завтрака, не развалимся.