Утром он встал чуть свет, перевязал чемодан бечевкой, которая лежала в кармане плаща и почувствовал, что не может больше ни часу оставаться в этой комнате, в этом городе. Он решил уехать, не простившись, но по дороге на вокзал не выдержал, зашел в телефонную будку и застывшими пальцами набрал номер. Сказал только, что через час уезжает и что ей лучше всего забыть о нем. Не дожидаясь ответа, повесил трубку, поднял чемодан и пакет с книгами и пошел по улице, ничего не видя перед собой. Нужно бы позвонить друзьям — вечером хотели устроить прощальный ужин… Но зачем посвящать других в свои личные дела… Лучше уехать, сразу, порвать со всем, постараться обо всем забыть… Он шел по улице, проклиная себя за глупый малодушный звонок, и вдруг понял: он всю ночь ждал, что вот на лестнице послышатся ее легкие шаги, затем прерывистое дыхание за дверью и робкий стук. Его душила боль, он вошел в здание вокзала бледный, с горько стиснутыми губами. Вспомнил, что забыл в комнате старые ботинки и алюминиевую кружку — мать спросит о них. Ничего, пусть спрашивает… Войдя в купе, он положил багаж на полку. В коридоре была толкотня. Тоже толкаясь, он протиснулся к окну, вцепился в раму и стал смотреть на перрон. Люди бежали по перрону, суетливо прощались — пестрые клубки чужих людей. Стрелка больших часов торопилась отметить конец его ожиданий. Двери с треском закрылись, и этот треск поразил его, как гром. Через три минуты поезд тронется. Ну и пусть трогается, пусть все летит к чертям… И тут он увидел ее. Она бежала к окну, словно он был единственным в этом поезде, остановилась, испуганно протянула к нему руки, будто была его невестой. В невероятном волнении он высунулся из окна и сжал ее ладони, почувствовал одновременно их хрупкость и силу. Это были руки пианистки. Кто-то строго распорядился, чтобы провожающие отошли от вагонов. Она не отошла и так смотрела на него, что он чуть не соскочил с поезда.

— Там есть музыкальная школа! — крикнул он, словно сделал открытие. А ведь они столько раз говорили о том, что она сможет там работать. Она кивнула и что-то произнесла дрожащими губами. Она была в будничном ситцевом платьице, волосы ее были растрепаны, светлые тонкие брови казались совсем детскими…

Он почувствовал слабость, ему не хватало воздуха.

— До свидания! — говорила она, всхлипывая, и шла рядом с поездом. Потом стала отставать, и наконец осталась где-то позади, с зимними и летними вечерами, со скверами и улицами, с вместе пережитыми свиданиями. И только тогда он отчаянно замахал руками и крикнул срывающимся голосом: