Я скептически усмехнулся.

— Ничего хорошего из этого не выйдет. Золотой век — эпоха лицемерия и морального регресса. Как можно возрождать идеи навроде: «Люби ближнего своего даже в ущерб собственному народу и собственному национальному сознанию»? Ты хочешь, чтобы мы полюбили марсиан, переселили их всех сюда, а потом они нам тут вторую Третью мировую устроили? А как можно «любить» гомосеков? Как можно пропагандировать их ориентацию?

Бэль рассмеялась.

— Ты глупый. Очень глупый. И рассуждаешь принятыми штампами. А ты знаешь, что эти штампы в обществе насадили специально?

— Зачем?

— Чтобы такие, как ты, простые парни, не задумывались над этими вопросами. Чтобы жили по установленным правилам и не озадачивались высокими материями.

От такого признания стало немного неловко, но на сей раз она не заметила этого и продолжала:

— Свобода, настоящая свобода — она не для всех, а лишь для тех, кто может её понять. Когда голытьба кричит о свободе… Это бунт и кровь, ведущие к тирании и тоталитаризму, это плохо. Но это не значит, что свободы не должно быть в принципе!

Я, честно, ничего не понял из этой реплики, но не перебивал.

— Понимаешь, люди тогда ошибались. Власть имущие подменили понятия, объявив собственную личную выгоду идеалом всех, потому та система и рухнула. Их демократия пала, стала жертвой собственных достижений, но это не значит, что если мы устроим нечто подобное сейчас, произойдет то же самое.

Свобода нужна, но она только для нас — для тех, кто управляет. Народ же должен видеть мир таким, какой он есть, решать текущие житейские проблемы и не разочаровываться в навязанных идеалах.

У меня чуть голова не пошла кругом от абстрактных рассуждений. О чем я ей тактично поведал, объяснив, что не изучал эпоху в таких тонкостях, как «ценности демократии». Она вновь рассмеялась.

— В нашем полку прибыло! Ты не первый, которого я совращу Золотым веком, но гарантирую, станешь его фанатом! Совращать?

— Совращай. — Я самоуверенно кивнул. — Только медленно, постепенно, чтобы я понял, о чём речь. Давай по порядку. Что такого экстраординарного в Золотом веке?

— Скажи, вот ты слушал мою музыку на неделе? — улыбнулась она.

— Конечно. Всё переслушал. Почти.

— Что можешь сказать о ней в целом?

— В целом? Ну… — я задумался. — Сейчас так не играют.

— Почему? — она смотрела на меня с лёгкой ехидцей, как бы проверяя интеллектуальные способности.

Я задумался. Хороший вопрос. Я чувствовал, ощущал это, что есть в записях Бэль, но нет в современной эстраде, но как объяснить музыку словами?

— Какой-то драйв, безумие что ли. Не знаю. Не ритм, а именно… Ну, это когда музыка вытягивает из тебя что-то, или наоборот, проникает внутрь, заставляя тело делать то, что нужно ей, а не хочешь ты.