— Михаил, — сказала я, глядя на строчку про пчел, потому что так было проще, — можно вопрос из раздела, который не для дневника?

Он поставил кружку.

— Можно.

— Ты вчера сказал, что покажешь… ну, что можно будет потрогать. Медведя. Я понимаю, что звучит странно, и ты ранен, и вообще мы тут работаем, но мне, кажется, нужно увидеть это не тогда, когда на нас несется волк, а когда никто не несется. Чтобы в голове все уложилось. А то сейчас у меня там все как на складе после студентов: рамки, булочки, волки, истинные, пчелы, лопата.

Он долго молчал. Я уже собралась добавить, что не настаиваю, что можно потом, через неделю, через год, в другой жизни, когда я буду смелее. Но Михаил посмотрел в сторону леса, потом на пасеку, потом на меня.

— Хорошо. Только давай отойдем на край леса.

— То есть прямо сейчас?

— Сейчас. Пока ты не успела придумать десять причин передумать.

— Я бы придумала максимум семь.

— Тем более.

Мы пошли за усадьбу, туда, где луг переходил в редкие березы, а лес еще не был густым. Палкан трусил впереди, довольный, но настороженный, иногда оглядывался на нас, словно тоже понимал важность момента. Я шла рядом с Михаилом. Трава касалась голеней, юбка шуршала, под грудью стало жарко от волнения, ладони вспотели. И все же страха не было. Было ожидание. Любопытство. И странное, почти детское волнение, как перед тем, как тебе обещали показать настоящую тайну.

Глава 13

Глава 13

Глава 13

На поляне Михаил остановился.

— Если станет страшно, скажешь. Я сразу обернусь обратно.

— Хорошо.

— Не подходи, пока я не сяду.

— Хорошо.

— Лена.

— Что?

— Дыши.

Я набрала воздуха и вдруг поняла, что действительно забыла дышать. Кивнула. Он отошел на несколько шагов, снял рубашку, потому что после вчерашней бедной погибшей рубашки, видимо, решил не устраивать повторное жертвоприношение гардероба. Я честно отвернулась. Почти честно. Глаза, правда, успели зацепить широкую спину, бинт на плече, линии мышц, и я резко уставилась на березу. Береза была прекрасна. Береза не смущала. У березы не было широченной мышцастой спины и рельефного пресса.

За спиной раздался низкий глухой звук, потом шорох, тяжелый выдох, шелест травы. Я повернулась, когда стало тихо.

На поляне сидел огромный бурый медведь.

Да, я уже видела его в лесу. Но тогда все было рывком, страхом, волком, треском ткани и рыком, от которого колени забыли, что они часть скелета. Сейчас он сидел спокойно, на расстоянии, с поднятой головой, тяжелый, мощный, золотисто-бурый в солнечных пятнах. Шерсть на плечах лежала густо, лапы были такими, что моя лопата рядом с ними выглядела бы зубочисткой, а морда… морда смотрела на меня с таким человеческим, виноватым терпением, что я вдруг тихо рассмеялась. Не потому что смешно. Потому что иначе можно было заплакать от того, какой большой стал мой мир за последние сутки.