И — причальные вышки для дирижаблей.

Наоки опешила. Зрелище воистину странное. Цепочка из пяти или шести мачт, выкрашенных в белый цвет, к одной из которых пришвартовандопотопный летательный аппарат. Допотопный — в прямом и переносном смыслах. Дирижабль отбрасывал громадную овальную тень на площадь воздушной пристани, лавочки, деревья и одноэтажное кубическое здание. По-видимому, вокзал.

Мимо Наоки протопало с десяток пассажиров. Никто даже головы не поднял, настолько цеппелины укоренились в массовом сознании.

— А где самолеты?

Тейн иронично посмотрел на спутницу:

— Догадайся.

— Летают на топливе, сделанном из нефти?

— Быстро учишься.

Девушка не ответила.

И тут ей пришла в голову следующая мысль:

— А что с оборотнями? Они не пытались атаковать этот слой?

Тейн незаметно увел ее прочь от станции скайвэя. Странная парочка азиатов углубилась в необъятный парк. Всё это время Наоки ловила на себе любопытные взгляды пассажиров, но сейчас ощущение повышенного внимания схлынуло.

— Пытались, — ответил Тейн, рассматривая указатели. — Лет пятнадцать назад. Здесь, как ты помнишь, стоит наше представительство. Всю группу вторжения перебили за одну ночь.

— Круто.

Свернули в тенистую аллею.

В глубине парка, слева от Наоки, высилось пятиэтажное здание, напоминающее советский санаторий. Тейн повернул туда.

— Утопия считается безопасным срезом, — пояснил ведун, остановившись у стенда со схемой «санатория». Надпись вверху сообщала, что путники находятся в зоне клинического центра имени Довженко. Девушка насчитала пять корпусов. Два санаторных, один исследовательский и один административный. А еще на территории обнаружились спортплощадки, кухня, складские помещения и летний амфитеатр. — Профсоюз обладает здесь значительным влиянием, хотя об этом знают не все наши сотрудники.

— Клиника, — задумчиво произнесла Наоки. — Какого профиля?

— Идем, — поторопил Тейн. — У нас встреча.

Они двинулись к административному корпусу.

— Широкого, — бросил через плечо Тейн. Девушка вновь отставала. — Редкие заболевания, не поддающиеся традиционному лечению.

* * *

Мальчик ей понравился.

Наоки задумчиво рассматривала лицо племянника, уснувшего на три года. Глеб вырос, но незначительно. Казалось, ему было пять или шесть, но уж точно не семь с половиной. Врач объяснил, что взросление пациента в коматозном состоянии продолжается, но все процессы замедлены.

Случай действительно был сложным.

Обычная кома продолжается максимум четыре недели. Потом человек либо превращается в овощ с открытыми глазами, либо впадает в сопор — состояние непрерывного глубокого сна. Местные профессора не понимали, что происходит. Аппаратура фиксировала мозговую активность. Жизнедеятельность протекала в пределах нормы. При этом мышцы Глеба атрофировались в меньшей степени, чем у других пациентов со схожим диагнозом.