Картина складывалась ясная. Гнойник на кисти, затек на предплечье, зараза пошла по лимфатическим путям и уже гуляла в крови. Отсюда жар, частый пустой пульс, отсюда и то, что она не приходит в себя: при таком заражении мозг отказывает одним из первых. Еще день такой езды — и все, никакая хирургия не понадобилась бы. Но пока это был не конец. Пульс держался, дыхание держалось, на боль она отвечала. Окно еще оставалось. Узкое, но все же.

— Эту — к нам в госпиталь, немедленно, — сказал я. — Готовьте сани.

— Позвольте. — Рядом откуда-то возник офицер эвакуационной комиссии, немолодой, со списками под мышкой. — Сестра из отряда Красного Креста? Персонал поездов у нас распределяется отдельно. Женщин к вам в госпиталь не положено. Порядок такой.

— Порядок тут не подойдет. Это хирургическая больная с заражением крови. Ей нужен стол в ближайший час.

— Ее осмотрит врач…

— Сортировка на этой станции поручена мне. Я направляю ее в сводный госпиталь и беру ответственность на себя. Письменно, если угодно.

— Не могу. Персонал общины идет отдельным учетом. Будет запрос, будет разбирательство…

Я посмотрел на носилки, потом на него.

— Отойдемте на два слова.

Мы зашли за угол барака, где кончался свет фонарей и стояли штабелем порожние носилки. Там я вынул из кармана кольт и упер ствол ему под ребра.

— Теперь слушайте. Если вы еще раз встанете между этой больной и операционным столом, я вас застрелю. Здесь, сейчас, и пусть потом разбираются сколько угодно.

Он окаменел. В темноте я слышал его дыхание.

— Вы сумасшедший, — выговорил он наконец.

— Да. Именно так.

Он посмотрел мне в лицо, махнул рукой и отступил на шаг.

— Забирайте. Под вашу ответственность. Так и запишу.

— Так и запишите.

Кольт вернулся в карман. Мы вышли на свет, как будто поговорили о погоде.

Сани подали к самому бараку. Левицкий помог мне перенести носилки, укрыть ее двумя тулупами, подоткнуть края. Свою работу за меня на перроне теперь доделывал Савельев — разгрузка шла к концу, оставались легкораненые, ходячие.

— Вадим Александрович, — сказал Левицкий вполголоса, со всей дипломатической интонацией, на которую был способен, — кто эта девушка?

— Моя жена.

Он вытаращил глаза.

— А вы женаты⁈

— Нет.

Левицкий изумленно посмотрел на меня, на носилки, потом снова на меня и больше не спросил ничего.

Сазонова я нашел в конторе. Выслушал меня, снял очки, потер переносицу.

— Вадим Александрович. У меня тысяча семнадцать человек и ни одной свободной женской палаты. Ни одной. Куда я, по-вашему, положу барышню из общины?

— В общую нельзя, это понятно. Нужна любая отдельная комната. Дежурная, сестринская, кладовая с печкой. Она моя больная, уход я обеспечу.